Она, конечно же, поняла, и тем, как нарочито медленно сняла чепчик и поправила прическу, дала Кейну понять, что он заговорил не в свою очередь.

— Неужели вы, мистер Кейн, полагаете, будто я вам угрожала? Или вы заперли свое чувство юмора в башне вашего замка? Что это вы взъерошились, сэр, как кот, загнанный в угол?

Это было некстати, совсем некстати.

— Минуточку, минуточку, — вмешался я. — Мне кажется, со всеми присутствующими сторонами было согласовано, что наши секреты, всенаши секреты будут сохранены. Может быть, нам лучше сейчас, когда мы вместе, принести такие обеты вслух? А, Кейн?

— Несомненно. И я попросил бы отнести это благоразумное условие к неблагоразумным поступкам своей юности. Правда, на мой взгляд, с нашей стороны было бы не слишком умно выносить наши суждения за пределы этого круга и предлагать кому-то поверить в невероятное. Что из этого может выйти? Скорей всего, нам предложат полный пансион в Бедламе.

— Полностью согласен. Сперанца?

— Прошу прощения, мистер Кейн. Мне и в голову не приходило вытаскивать на свет ваши тайны, достойные сожаления. Это я понимаю. Речь шла лишь о том, что я предпочитаю, чтобы обо мне говорили как можно дольше, и неважно, какие при этом употребляют слова. Может быть, вы поняли бы это, откажись мир произносить ваше имя.

Кейн кивнул леди, и та доброжелательно добавила:

— Хотя, конечно, имя Кейн мир не устанет повторять еще долгое время.

— Как и имя Уайльд, — отозвался Кейн. — О гении вашего Оскара говорят даже на улицах.

Бедняга Кейн. Я мог лишь гадать, что у него было на уме изначально, но сейчас его явно понесло не туда.И опять пришлось вмешаться мне.

— Друзья мои, — сказал я, — нам нужно многое обсудить и выработать план. Может быть, приступим?

Так мы и поступили, хотя наше обсуждение сначала сводилось к некоему репортажу, который каждый из нас вел по очереди. Кейн открыл Сперанце свою историю с Тамблти. На мой взгляд, это было довольно смело с его стороны, и на ее взгляд, кажется, тоже. Потом Сперанца поведала нам, по возможности просто, все, что узнала об одержимости от своего римского друга, — это было нам уже известно — и добавила то немногое, что ей удалось извлечь из книг Баджа. Я, в свою очередь, проинформировал Сперанцу о недавних событиях. Затем мы с Кейном совместно сообщили обо всем, что нашли в Альберт-Мэншнз, а после этого — в доме № 17… Но тут ход нашего разговора изменился.

— Вы в опасности, Брэм? — спросила Сперанца, сидя на кровати и рассеянно попивая маленькими глоточками чай, капавший на страницы рукописи. — Скажите мне правду.

— Вполне возможно, — подтвердил я.

— В таком случае это относится и к вам, мистер Кейн, причем угроза не ограничивается тем, что могут всплыть некоторые письма щекотливого содержания.

— Но уж вам-то, Сперанца, нечего бояться. О вашем участии злодей ничего знать не может.

— Ваши слова, мой дорогой мистер Стокер, пусты, и боюсь, вы меня просто успокаиваете. Для всех нас очевидно: мы понятия не имеем о том, что этот мистер Тамблти знает. Да что там, мы даже понятия не имеем, кто он такой на самом деле или кем недавно стал. И этот зов, который вы слышите, эти трупы, которые вы находите в вашем доме, та непостижимая легкость, с которой этот человек появляется и исчезает… Нет никаких оснований полагать, будто наш недруг не знает все и всех, кто против него выступает.

Конечно, Сперанца была права, и я содрогнулся при мысли о том, что поставил ее под угрозу.

— О, Сперанца, простите меня. Я не знал…

— Понимаю, Брэм. Вы не знали этого человека, когда привели его сюда. Но вы, мистер Кейн, знали, вы один.

— Но что… что я могу сделать сейчас?

Впрочем, Кейн тут же с явным воодушевлением добавил:

— Мы могли бы все втроем отправиться в Гр и ба. В замке мы будем в безопасности.

— Спасибо, мистер Кейн, — сказала Сперанца. — Вообще-то обычно я принимаю все приглашения в замки, но, мне кажется, в настоящее время мы нигде не можем чувствовать себя в полной безопасности. Более того, если мы укроемся там, то укроем только себя.

— Ну да, конечно, — сказал Кейн. — А кого еще мы можем укрывать?

Но до меня мысль Сперанцы дошла.

— Кейн, если мы спрячемся подальше, что тогда будет с теми, кто ничего не подозревает? С «никчемными»?

— Боже всемогущий! — воскликнул потрясенный Кейн, тяжело падая обратно в кресло. — Что за кошмар впустил я в Лондон! Ты прав, Брэм: я трус.

— Нонсенс, мистер Кейн, будь вы трусом, вас бы сейчас здесь не было. Можно даже сказать, что из нас троих вы самый храбрый, поскольку рискуете чем-то большим, чем… жизнь. Полагаю, те, кто считает, будто репутации мертвеца уже ничто не повредит, сильно ошибаются.

— Я… я… — начал было Кейн, но так и не пошел дальше горестного стона.