Сэр Уильям Уайльд вставлял свое любимое перо, которому редко позволял отдыхать, в глазницу маленького, по-видимому принадлежавшего млекопитающему, черепа, и перо окуналось в чернильницу, которая была помещена туда, где раньше был язык.

Ну и конечно, повсюду были вороха, горы исписанных бумаг. Оттуда, где я стоял, вся эта писанина виделась мне каким-то муравейником, хаотичными каракулями, но, вне всякого сомнения, в действительности это были труды утонченного ума одного из Уайльдов.

Да, если Уилли попросил меня подождать в фойе, там я и буду ждать. И я действительно ждал все это время, проклиная моего друга. Потом неожиданно сверху донесся стук закрывающейся двери, а затем на лестницу выпорхнули — иначе и не скажешь — горничные, словно птички, разлетевшиеся из камышей при звуке выстрела. Они попытались поклониться мне, когда шли вниз, опустив головы, не осмелившись нарушить шаг. Когда одна чуть было не споткнулась и не полетела вверх тормашками, как говорим мы, ирландцы, остальные начали смеяться. Exeunt [45] хихикая, и, оказывается, спугнул этих девушек не медведь, [46] а леди Джейн Уайльд.

Она стояла наверху лестницы, глядя вниз и словно колыхаясь. Никогда раньше я не видел такой… массыженственности.

— А вы…

Судя по ее тону, я понял, что правдивый ответ будет также и неправильным, но тем не менее ответил:

— Абрахам, мадам, или, вернее, просто Брэм. Брэм Стокер.

— Понятно, — сказала она. — Что ж, мистер Просто Брэм Стокер, я полагаю, вы понимаете, что вы не шведский посол. Горничная, сообщившая о вас, допустила существенную ошибку.

— Я понимаю, мадам, да… Я пришел с Уилли, который…

Леди Уайльд встретила имя своего старшего сына щелчком серебристого веера.

— Ни слова более, — заявила она, после чего начала медленно спускаться.

Медленно не напоказ, заметь, но потому, что требовались определенные усилия, дабы привести в движение все то, что она собой представляла. В действие вступили различные законы физики и этикета, и я понял, почему ей не хотелось тратить впустую усилия, необходимые для ее выхода, на меня, Посла Ниоткуда.

Я стоял в изумлении, не отрывая взгляда. Зрелище было такое, словно это корабль выходит в море.

Леди Уайльд в ту пору еще не минуло шестидесяти. Лишь в последние годы она смирилась с ползущим календарем, хотя с успехом путалась в нем уже давным-давно. [47] В тот вечер Сперанца произвела на меня такое впечатление, что спустя долгие годы я вообще не могу вспомнить шведского посла, хотя он действительно прибыл в тот вечер на обед в дом № 1. А вот о хозяйке помню все до мельчайших подробностей.

На ней было платье из темно-красного шелка, обязанное своей пышностью как дородству самой леди, так и нескольким нижним юбкам, которые были под ним. Там и сям поверх шелка были нашиты подобные росинкам лимерикские кружева, а вокруг места, некогда являвшегося талией, красовался золотистый шарф восточного происхождения. Ее лицо было полным, необычной длины, и ее руки я должен описать сходным образом. Она казалась скорее красивой, чем хорошенькой: ее лицо толстым слоем покрывала белая пудра, на фоне которой над орлиным носом сверкали угольно-черные глаза. Темными как ночь были и ее заплетенные в косы и высоко уложенные волосы, которые она сочла нужным увенчать золотой диадемой, выполненной в виде лаврового венца. В дополнение к этому классическому штриху на ее высокой груди сияла коллекция брошей, придававшая ей сходство с передвижным мавзолеем.

Когда наконец леди Уайльд остановилась внизу у перил, она протянула свободную от веера руку, в которой держала носовой платок, пропитанный не сказать чтобы благоухающей, но весьма пахучейрозовой эссенцией. Я задержал дыхание, взял ее руку и поцеловал со словами:

— Я уверен, вы простите меня, мадам. Мне бы оченьхотелось быть шведским послом. Увы, судьба порой недобра.

Услышав это, леди позволила себе слегка улыбнуться.

— Хорошо сказано, мистер Брэм Стокер. Могу я надеяться, что вышла сюда не напрасно?

Потом она доверительно прошептала:

— Порой все это так ужасно утомляет, право же. Я с большим удовольствием проводила время в своем будуаре над современной обработкой «Прометея прикованного» и предпочла бы…

— Эсхила?

Услышав это, она качнула верхним из своих подбородков и хлопнула ресницами.

— Вот именно!

Мои познания в греческой трагедии склонили ее на мою сторону. Леди Уайльд положила свою руку на мою и попросила, чтобы я проводил ее в гостиную. Увидев, что ожидавшиеся гости еще не собрались, хозяйка пригласила меня сесть с ней рядом. Я так и поступил, будучи в восторге от того, что она соизволила ознакомить меня с тремя правилами, необходимыми, чтобы добиться успеха за ее столом. В этом она проявила ко мне весьма необычную любезность, ибо большей части ее гостей было предоставлено выкручиваться самим, и не преуспевшим, а такое случалось нередко, приходилось подолгу дожидаться следующего приглашения отобедать с леди Уайльд. Вышеупомянутые правила были таковы.