Шрифт:
Во-первых, относительно твоего американского друга. Того, о котором ты упоминаешь, хотя, не могу не заметить, необычно скупясь на слова. [35] Пожалуйста, присылай его в «Лицеум» в любое время. Ты говоришь, он доктор? И хорошо знает Лондон? Будь уверен, Кейн: я встречу его как друга, ибо любой друг Т. Г. X. К., безусловно, и мой друг. [36]
Во-вторых, поскольку ты так добр, что интересуешься моей раной, с удовольствием сообщаю тебе, что она зажила и начинает образовываться шрам, который, боюсь, будет достоин монстра мисс Шелли. [37] Увы, он будет служить мне своего рода memento mori, напоминанием о том, что могло бы быть. К счастью, я отступил от края пропасти. Со мной все хорошо или, по крайней мере, лучше, чем было, и отныне у меня начнется новая жизнь.
35
Он действительно немногословен.
36
Слова, о которых Стокер пожалеет.
37
Это, конечно, ссылка на роман Мэри Шелли «Франкенштейн».
Но как с наибольшими шансами на успех начать все заново, если не вернуться к тем дням, когда мы с тобой были новичками в Лондоне, скакунами — ха! — впряженными в колесницы наших избранных богов? И таким образом календарь напоминает мне о середине августа 1881 года, ибо именно тогда я узнал от леди Уайльд о том, что Россетти — о котором всем известно, что он великий и при этом считается здравомыслящим, — взял нового секретаря: тебя.
Памятная записка
То, что следует ниже, предпринимается по команде друга — Томаса Генри Холла Кейна — и ему же адресуется. [38]
В конце 1878 года мы с женой Флоренс переехали из Дублина в Лондон, сняв за 100 фунтов шесть комнат без мебели на Саутгемптон-стрит, совсем рядом с театром «Лицеум». К нему я теперь был привязан жалованьем, которое выплачивал мне Генри Ирвинг. Поскольку финансы, в общем, позволяли это — я получал 22 фунта в неделю и считал себя настоящим Мидасом по сравнению с другими, — я нанял и повариху, и горничную, желая избавить мою молодую жену от необходимости сталкиваться с грубостью повседневной жизни за порогом дома. Однако в весьма скором времени, мы, следуя настоятельным просьбам моей жены, сменили место жительства. [39]
38
Выбор слова «команда» кажется интересным. Неужели Стокер, хоть и утверждает обратное, не так уж и хочет браться за воспоминания? Ранее он пишет, что Кейн просто предложилему это занятие. Но неужели предложение становится «командой», когда один друг обкрадывает себя, прося другого о внушительной ссуде, как Стокер?
39
Здесь читатель вправе познакомиться поближе с доселе обделенной вниманием Флоренс Балком Стокер. Хотя в то время Флоренс был двадцать один год — она была на одиннадцать лет моложе Стокера, — ей с равным успехом могло быть и десять, настолько изнежена она была. Всю свою жизнь она прожила в Дублине, где от нее не требовалось ничего — только блистать красотой. (Писатель Джордж дю Морье описывает ее как одну из трех самых красивых женщин, которых ему доводилось видеть.) Флоренс, которая никогда не выходила из дома без сопровождения, оказалась на улицах Ковент-Гардена среди доходных домов и публики самого низкого пошиба — «уличных торговцев, карманников, грузчиков и проституток», — в окружении для нее новом и вовсе не приятном. Это делает настойчивое желание Флоренс переехать в Челси понятным и извинительным.
Мы сняли номер 27 по Чейни-уок в Челси, месте, изобиловавшем памятниками старины и хранившем память о великих людях. Впрочем, мне этот квартал был знаком благодаря великой женщине, достойной Сперанце, леди Джейн Уайльд. Она и ее муж сэр Уильям Уайльд стали для меня вторыми родителями, когда я мечтал в Дублине о лондонской жизни. Когда леди Уайльд известила меня о своем намерении переехать в Лондон, к ее сыновьям Оскару и Уилли, «вследствие изменения ситуации [40] после кончины сэра Уильяма», я был искренне рад. Так или иначе, она совсем недавно сняла для себя и Уилли апартаменты на Окли-стрит, 146, совсем неподалеку от Чейни-уок, тем самым удвоив, нет, утроив мое желание поселиться в доме № 27 и побудив меня снять там жилье.
40
«Изменение ситуации» — каков викторианский стиль! Это «изменение» сводилось к тому, что сэр Уильям Уайльд оставил свою жену «в затруднительных обстоятельствах», или, выражаясь современным языком, «на мели», то есть по уши в долгах.
В последнее время у меня не было контакта с Уайльдами, и мне очень хотелось исправить положение, ибо уведомление леди Уайльд подразумевало, что в наших отношениях не произошло серьезного разлада. [41]
Так и вышло, что к 1881 году [42] я поселился в Челси, одновременно вернув себе старого друга в лице леди Уайльд и заведя нового в твоем лице, Кейн.
Хотя к концу года леди Джейн и Уилли переехали на Гросвенор-сквер, еще проживая на Оукли-стрит, она возобновила свой салон — свои субботние приемы. Ею двигало одно лишь стремление к дружескому общению и беседам с единомышленниками, [43] так что светские злопыхатели Лондона напрасно расточали свой яд. Относительно причин неприязни к леди Уайльд могу сказать лишь следующее: в отличие от своих сыновей, она никогда не была воплощением благоразумия. Этот факт, пожалуй, лучше всего проиллюстрирует история, поведать которую способен лишь я. Эта история, возможно, откроет для тебя, Кейн, сердце Сперанцы, ибо, если я ранее дал слово, что все твои друзья будут моими, пусть верным будет и противоположное. Пусть мой друг станет твоим. Итак, продолжаю.
41
Под «разладом» Стокер, очевидно, имеет в виду один малоизвестный факт литературной истории: чтобы выйти замуж за Брэма Стокера, Флоренс Балком разорвала давнюю помолвку с Оскаром Уайльдом.
42
Nota bene: здесь нет никакого упоминания об отцовстве. Между тем Ирвинг Ноэль Торнли Стокер родился 13 декабря 1879 года.
43
Может быть, и так, но леди Джейн Уайльд, она же Сперанца или Надежда Нации, вряд ли могла рассчитывать на теплый прием в Лондоне. С 1846 года, побуждаемая голодом, она опубликовала ряд своих поэтических произведений, проникнутых страстным ирландским национализмом. Одно это едва ли могло способствовать ее популярности в лондонском свете, но в дальнейшем эта леди тем паче уменьшила свои шансы на успех в обществе, что придерживалась стиля поведения, который ее друзья называли «индивидуальным», а недоброжелатели в лучшем случае «неприемлемым».
Можно сказать, что осиротел я в своей жизни довольно поздно. Мои родители переехали на континент в 1872 году, когда мне было двадцать шесть лет. С ними уехали две мои младшие сестры. Мы, пятеро братьев, остались. Абрахам, мой отец, более пятидесяти с лишним лет посвятил гражданской службе, при четырех монархах — Георге III и IV, Уильяме IV и Виктории. Выйдя в отставку, он получил в подарок золотые карманные часы и пенсию, которая, как быстро выяснилось, оказалась недостаточной. И хотя наша семья никогда не принадлежала к обществу Дублинского замка, [44] родители позаботились о том, чтобы мальчики получили приличное образование.
44
Иными словами, к настоящей протестантской буржуазии.
Мои родители и сестры покинули Ирландию, но не как эмигранты, а скорее как беженцы. Они уехали в Швейцарию, где было легче прожить на пенсию, и сняли комнату со столом за пять франков в день. К этому времени мы, мальчики, были готовы следовать своей дорогой.
Тогда я уже покинул Тринити-колледж в Дублине и поступил на гражданскую службу. Если ее однообразие не свело меня с ума, то лишь потому, что пять вечеров из десяти я проводил в театре. Таким образом я пристрастился к высокому искусству, ставшему для меня отдушиной после унылой, утомительной работы. Но хотя такого рода догадки имелись у меня и ранее, лишь приняв приглашение своего одноклассника Уилли Уайльда и проведя Рождество в его доме, я понял, что некоторые удивительные люди творят искусство, но еще более удивительны те, которые живут им.
Тогда Уайльды жили в большом, мрачно-роскошном, наглухо занавешенном особняке времен Георга, в доме № 1 по Меррион-сквер. Этот угловой дом с бесчисленными балконами и штатом прислуги из шести человек отделяла от холодного Клонтарфа моего детства миля — и целый мир.
Особое впечатление на меня произвел высокий вестибюль с широкой центральной лестницей — лестницей, покрытой ковром, заметьте — я никогда раньше не видел такого великолепия. В тот день у меня хватило времени рассмотреть все это как следует, потому что Уилли отлучился, не знаю куда, и попросил меня подождать его там. В стороне от фойе находилась библиотека — стеллажи от пола до потолка, прогибавшиеся под тяжестью книг в кожаных переплетах, сотен, нет, тысяч книг. Пол был покрыт коврами, которые говорили о далеких странах, и повсюдукрасовались потрясающие безделушки и редкости. Каминные доски тоже, казалось, провисали под тяжестью астролябий, подсвечников, керамики, раковин и т. д. Присутствовали и обязательные в любой прихожей часы, хотя большинство из них были не заведены и под своими стеклянными колпаками смотрелись глупо. Крохотные столики были сплошь заставлены вещицами, внушая страх, как бы ненароком не смахнуть что-нибудь из этой достойной коллекционера красоты на пол. Цветы высушенные, умирающие и свежие. Ископаемые. Вощеные фрукты. Такое излишество предметов!Не было ни одной свободной поверхности, даже огромный письменный стол, стоявший в центре, был завален книгами, разбросанными в беспорядке среди чернильниц из рога, древесины и даже кости.