— И еще, наверное, толстых беев, таких, как наш Ризк, — вставила Умм Салем. — Моего Салема и кнутом не заставили называть его беем, а в Каире этих беев больше, чем у нас собак.

— И футболистов, конечно, рисуют, — добавил какой-то парень. — Что видят, то и рисуют. Мы вышиваем пальмы, буйволов, коров, трактор, а в Каире дамочек в коротких юбках, толстых беев да новые автомашины…

— Ну что вы набросились на каирцев? — возмутился вдруг Абдель-Максуд. — Вас послушать, так можно подумать, что в Каире ничего другого, кроме дамочек и беев, нет. Это уж вы напрасно! Каир — столица, и живет она жизнью всей страны. Там тоже ребята рисуют высотную плотину. И, кроме заграничных машин, там есть и отечественные и многое другое, что для каждого египтянина дорого: пирамиды, музеи, телевизионная башня, а университет, а новые фабрики и заводы?.. Нет, вы зря ругаете Каир. — Абдель-Максуд помолчал, потом, словно в раздумье, продолжал: — И вообще, мне кажется, нам давно пора отказаться от старых взглядов на город и деревню. Зачем, спрашивается, горожан и крестьян сталкивать лбами? Кому это нужно? Крестьяне не доверяют горожанам, считают их гордецами, хвастунами и жуликами, а горожане смеются над феллахами и уверены, что все они невежды, дураки и скряги… Так уж повелось… А для чего, спрашивается, насмехаться друг над другом? Тут плакать надо, а не смеяться. Высокомерие города, ограниченность деревни — и то и другое достойно сожаления. Если ты живешь в городе, это не означает, что деревенские дела тебя не должны касаться. А получается, что греха таить, чуть деревенские устроятся на работу в город, так сразу про деревню забывают. Будто память отшибло. И стыдятся сказать, что родом из деревни. Посмотрите на тех, кто ушел на текстильную фабрику. Они уж вроде как чужие. Им теперь не до наших деревенских забот. А ведь нам надо идти плечом к плечу, рука об руку. Город и деревня должны действовать сообща. Цель-то у нас общая, одна у нас цель… А с дурацкими предрассудками надо решительно бороться.

Я готов был расцеловать Абдель-Максуда. До чего верно он говорит! Ведь этот разрыв между городом и деревней тормозит прогресс всей страны. Но как добиться доверия между ними? Как сделать, чтобы феллах не смотрел с опаской на горожанина, а тот с высокомерием на феллаха? В лучшем случае горожанин испытывает чувство жалости к крестьянину. Он относится к нему как к неполноценному, богом обиженному человеку. Уже само слово «феллах» у многих в городе связано с запахом навоза. Помимо своей воли, инстинктивно горожане воротят нос при встрече с крестьянином или делают презрительную гримасу, когда заходит речь о деревне. Правда, кое-кто в Каире, разглагольствуя о социализме и прогрессе, любит повторять, что крестьянин — опора революции. Но чего стоят их слова! На деле подобные «революционеры» и шага не ступят навстречу деревне. Для установления полного доверия и равноправия нужно, чтобы революция стала кровным делом самого крестьянина. Чтобы он сам выдвигал революционные лозунги, а не только их скандировал. А те, кто в городе выступает за эти лозунги, должны хорошо понимать, что нужно феллаху. Тут важно не только кровное родство, но и общность интересов. Вот тогда слово «феллах» зазвучит гордо. А как могут относиться к феллаху те, кто привык видеть в нем батрака или арендатора, слугу или носильщика? Разве что самые сознательные считают своим долгом покровительствовать или выражать симпатии крестьянам. Но это идет у них от разума, а не от сердца…

Как же после этого удивляться, что феллах относится к горожанину с недоверием? Город в течение долгого времени олицетворял для него жестокую власть и грубое насилие. Все зло для крестьянина всегда исходило из города: налоги, поборы, приказы о трудовой повинности, указы об отчуждении земли, конфискации имущества. Приговорят крестьянина к каторжным работам — увозят в город. Присудят к тюремному заключению — опять ведут в город. Так и копилась у крестьянина ненависть к городу. Инстинкт самосохранения заставлял его не задумываясь отвергать любые притязания города. Недоверие было единственным оружием, с помощью которого крестьянин пытался противостоять насилию города. Он не верил ни единому слову, доходившему «оттуда». С сомнением и подозрительностью относился к каждому горожанину, даже если тот был родней.

Вот взять хотя бы Абдель-Азима, моего двоюродного брата. Ведь он тоже не очень-то доверяет мне. Убежден, что деревню я знать не знаю. Во всяком случае, он твердо уверен, что знать деревню — его монопольное право. Но я ведь тоже из деревни! Я здесь родился. Здесь живет почти вся моя родня. А в представлении Абдель-Азима, раз я живу в городе, меня связывает с деревней только прошлое, только могилы моих предков, а не сегодняшняя жизнь моих земляков. Конечно, для недоверия резоны есть, что и говорить. Но тот же Абдель-Азим и Умм Салем, да и многие другие уже соглашаются, что разрыв между городом и деревней надо сокращать. Пришла пора. Что греха таить, в городе до сих пор мне не доводилось слушать столь категоричных и ясных суждений по этому вопросу…

— В городе, конечно, знают больше, — произнес Абдель-Азим, будто прочитав мои мысли. — Недаром город руководит всей политической работой, которая идет в деревне, и отвечает за ее успех…

Я удивился. Таких речей я никак не ожидал от Абдель-Азима. Уж не подсмеивается ли он опять надо мной? Нет, он серьезен, а в искренности его у меня нет сомнений. Откуда он взял эти слова? Нечто подобное я, кажется, читал. Может, я ошибаюсь? Такое со мной случается. Услышишь где-то мысль или обрывок фразы и кажется, будто ты это уже когда-то слышал. Слово в слово, даже с той же интонацией. Вроде бы это называется миражами памяти. Может, и сейчас у меня мираж.

— Ты прав, Абдель-Азим! — подхватил Абдель-Максуд. — Именно так об этом сказано в Хартии.

«Ну, конечно, — подумал я. — Я читал это в Хартии. Как мне сразу не пришло на ум?»

— Когда деревня, — наставительно продолжал Абдель-Максуд, — достигнет уровня культурного развития города, только тогда будет практически решена задача воспитания сознательного члена будущего общества. Об этом тоже говорится в нашей Хартии.

Абдель-Максуд, заметив, очевидно, в моих глазах некоторое сомнение, улыбнулся и как бы для подтверждения своих слов с гордостью показал на большое новое здание, выросшее на пустыре.

— Видишь? Первый шаг сделан. Мы расчистили этот пустырь и построили здесь вполне современное, можно сказать городское, здание. Первый этаж мы отдали правлению кооператива, а на втором будет местный комитет Арабского социалистического союза и молодежной организации. Там же и библиотека. Книг, правда, пока не густо. Но мы надеемся на наших земляков из Каира. Пусть раскошелятся. От их подарков мы не откажемся. Будем только благодарны.

Фасад здания бил в глаза яркой, праздничной белизной. Над входом висел большой портрет президента Насера. Он смотрел вдаль и улыбался, будто там, вдали, ясно видел то, к чему шел и во что верил. Его улыбка вселяла уверенность.

По обе стороны от входа висели лозунги. Разностильно, но с большим усердием, которое чувствовалось в каждой букве, были начертаны выдержки из речей президента и цитаты из Хартии.

— Как ты думаешь, кто это все сделал? — спросил меня Абдель-Максуд и после интригующей паузы с гордостью объявил: — Ученики нашей школы и выпускники курсов ликвидации неграмотности!.. Нет, ты взгляни только. Ты посмотри, какая работа! Любой каллиграф может позавидовать. А ведь они совсем недавно научились писать. Открою тебе секрет: они переписывали эти тексты по нескольку раз. И на уроках и в свободное время.