Жена Ризка нервно прикусила губу. Лицо ее словно пожелтело, стало под цвет платья. Она изо всех сил старалась казаться спокойной, но нетрудно было догадаться, насколько ее напугали слова Салема, а ведь она так заискивала перед ним.

— Вот видите, — заметил я, — выходит, негуманно обращается с людьми именно ваш муж. Пожалуй, такая манера обращения и выдает в нем феодала и очень отсталого человека!..

— При чем здесь феодал? — встрепенулся вдруг шейх Талба. — Если человек знатного происхождения, значит, он уже и феодал? Что ж, по-твоему, получается, вообще всех родовитых людей надо выгнать из деревни?..

— Обождите, дядя Талба, — нетерпеливо перебила его хозяйка дома. — Речь идет о другом. Никто не отрицает, что Ризк-бей погорячился и совершил оплошность. Но по-моему, нет никакого резона давать волю страстям и точить ножи друг на друга. Наоборот, в наших общих интересах постараться погасить эти страсти и вообще разрядить обстановку в деревне. И мне кажется, что именно вы, ваша милость, и шейх Талба могли бы способствовать этому. Со своей — стороны я готова еще раз в присутствии вашей милости принести Салему самые искренние извинения и попросить его навсегда забыть эту неприятную историю. Прошу тебя, сын мой, — патетически воскликнула она, — забудь обиду и милосердно прости!.. Надеюсь, ты теперь удовлетворен?..

Салем и рта не успел открыть, а обрадованный шейх Талба уже тормошил его:

— Ну вот видишь, парень, все улажено! Сама ханум в присутствии свидетелей попросила у тебя прощения. Чего же ты еще хочешь? Разве тебе этого мало? Наша ханум тебя уважила, и ты должен ее уважить…

— Да помолчите же вы, дядя Талба! — с раздражением прервала его жена Ризка. — Дело вовсе не в том, кто кого уважил! Я попросила прощения, потому что сознаю свою вину. И я вчера несправедливо поступила, хотя должна была приложить все усилия, чтобы утихомирить бея… Мы оба виноваты перед тобой, Салем, и в этом искренне раскаиваемся. Поверь, сын мой, я от чистого сердца приношу свои извинения!

— Скажите, ханум, а по каким делам Ризк-бей отправился в Каир? — поинтересовался я, стараясь перевести разговор на другую тему.

И снова в разговор вмешался шейх Талба:

— Слышишь, Салем, как почтительно говорят городские люди: «Ризк-бей». А у тебя что, язык отсохнет, если ты произнесешь слово «бей»?

— Отсохнуть, может, и не отсохнет, но как-то не поворачивается, — ухмыльнулся Салем. — Наш гость тоже из беев, вот пусть они и называют друг друга беями. Ну а я ведь, шейх Талба, всего лишь простой феллах. Я уважаю законы. Раз законом отменены титулы, я и следую ему: называю всех как положено — «сеид» и добавляю при этом имя.

Я почувствовал себя пристыженным, как и тогда в Каире, когда вынужден был выслушать подобные упреки в свой адрес от Абдель-Азима. Конечно, Салем по-своему прав. «Но напрасно ты, Салем, ставишь меня на одну доску с Ризком. Я употребил слово «бей» вовсе не из уважения к титулам, которые вполне справедливо отменили, а просто по привычке. Так до сих пор говорят в Каире. Конечно, мне следовало бы отвыкать от этой дурной привычки. Но у городских, оказывается, она довольно сильна, и, мы, к сожалению, не очень стараемся перестроиться и начать жить по-новому. Может быть, именно тебе, Салем, и твоим друзьям придется нам в этом помочь, помочь окончательно освободиться от многих привычек, предрассудков прошлого… А сколько их еще в нас, кто знает?!»

Мои размышления были нарушены пронзительным голосом Тафиды — она никак не хотела впускать ломившегося в калитку Тауфика Хасанейна.

— Ну, куда прешь? Тебе же сказали: бея нет дома, уехал он…

Но Тауфик, явно чем-то возбужденный, только отмахивался от нее, как от назойливой пчелы. Наконец, не обращая внимания на сердитые окрики Тафиды, он грубо отстранил ее и направился прямо к балкону. Жена Ризка обернулась на шум. Увидев подходившего Тауфика, она поднялась.

— Тебе, кажется, сказали, что бея нет дома. Зачем же ты все-таки идешь? Сразу видно, ты плохо воспитан. Ну, что у тебя там стряслось? — недовольно спросила она.

— Видите ли, ханум, — начал, запинаясь, Тауфик, — там созывают общее собрание… Абдель-Максуд сам обходит дома и приглашает родителей своих учеников на собрание завтра, сразу после вечерней молитвы. Бей не хочет, а они готовятся провести заседание комитета и собрание кооператива. Абдель-Азим со своими дружками агитирует народ за то, чтобы вся земля была общая. Сейчас эти смутьяны бегают по деревне и кричат: «Долой реакцию! Мы за кооперацию…» Что делать, ханум? Ведь вы сами говорите, что бей уехал. Как же без него? Надо что-то срочно предпринимать. А что? Подскажите! Была бы винтовка, я бы им показал! Перестрелял бы всех подряд, а там будь что будет!..

Услышав эту новость, Салем, не скрывая своей радости, захлопал в ладоши, скандируя:

— Вот так здорово! Вот так здорово! Долой реакцию! Мы за кооперацию! Долой реакцию! Мы за кооперацию!

Одним прыжком он перемахнул через перила балкона и мигом очутился за калиткой усадьбы. Пританцовывая, он бросился бежать к деревне, не переставая выкрикивать понравившийся ему новый лозунг: «Долой реакцию — мы за кооперацию! Долой реакцию!..» Пробегая под старым, развесистым камфорным деревом, он высоко подпрыгнул и с налету умудрился отломить длинную ветку. Очистил от листьев и, размахивая ею, как саблей, стремглав понесся дальше, словно навстречу невидимому врагу…