Таран поравнялся с пятиэтажкой номер 30. И тут откуда-то слева, сбоку, его окликнули.

— Юра! — жалобно, со всхлипом в голосе.

Там, в пяти шагах от него перед потрескавшимся торцом пятиэтажки, было что-то вроде детской площадки. Стоял покосившийся «грибок» с ржавой крышей, когда-то раскрашенной под мухомор, полусгнившая песочница, загаженная собаками, дощатая горка и облезлый фанерный домик-теремок. Вот оттуда, из теремка, Таран и услышал это «Юра!» еще раз. И хотя голос был почти непохож на тот, каким обычно разговаривала Даша, сердцем понял: она!

Несколькими прыжками преодолев расстояние, отделявшее тротуар от теремка, Юрка пролез внутрь домика, согнувшись в три погибели.

Там, на скамеечке, у фанерной стенки, исписанной матюгами и обожженной сигаретами, нахохлившись, как воробышек, сидела Даша… Но какая! Растрепанная, с красными от слез мокрыми газами, с каким-то жутким, полумертвым выражением лица! Обеими руками она стыдливо зажимала ворот платья — там, похоже, не было ни одной пуговицы.

— Что случилось?! — спросил Таран, хотя уже догадывался. Просто он эту страшную мысль гнал от себя, не хотел поверить. Может быть, просто избили?

— Юрочка-а-а! — взвыла Даша, обхватив его руками. И зарыдала, уткнувшись носом в его рубашку. Юрка неумело поглаживал ее по волосам, по вздрагивающей от всхлипов спинке. Но в душе у него поднималась волна слепой, безудержной ярости. Такой, которая заставляет забывать обо всем рациональном! Ему все было ясно, он знал многих пацанов, живущих в этих домах. Они были осведомлены, что Таран ходит с Дашей. Неужели у какого-то гаденыша мозги за мозгу зашли? Хотя, если кто-то обкурился или накололся…

— Кто?! — прошипел он.

— Н-не спрашивай… — пробормотала Даша сквозь всхлипы.

— Где это было? — Ярость Тарана душила. Он три года подряд не решался лишний раз пальцем прикоснуться, за руку подержать, а какой-то подонок…

— Здесь, в пятиэтажке… — всхлипнула Даша. — Рядом с этой…

— В двадцать восьмой или в тридцать второй?

— Там… — Даша вяло махнула ручкой в сторону дома 32. Тут Юрка увидел, что рукав платья надорван по шву, а саму руку обезобразила царапина. Кроме того, в тот момент, когда Даша отстранилась от Тарана, он увидел сквозь распахнутый и разорванный ворот платья большие багровые синяки на молочно-белых грудках девушки. Их было хорошо заметно даже в сумраке теремка.

— В каком подъезде? — Юрка весь кипел, если бы сейчас тот, кто посягнул на Дашу, ему попался, он мог его зубами разорвать, пилой распилить, сжечь на медленном огне.

— Где-то там! — простонала Даша. — Квартиру только помню — тридцать семь.

— Квартиру? — удивился Юрка. — Тебя что, в квартиру затащили?

— Нет… — Даша опять всхлипнула. — Я сама туда вошла…

— Зачем?

— Ой, — тяжко вздохнула Даша, — объяснять долго… Не могу!

— А все-таки?! — У Тарана в голосе прозвучали нотки уже не сочувствия, а подозрения.

— Ну, я ж тебе говорила, что мне хотелось здесь, в городе, работу найти… Помнишь, утром в машине?

— Помню… — То угро Тарану казалось теперь невозвратимо-далеким. Господи, как же тогда все было прекрасно!

— Ну, наш худрук дал мне записочку с адресом. Крылов Валентин, режиссер… — Даша еще немного пошмыгала носом. — Симеоновская 32, квартира 37… Сказал, что поможет насчет работы.

— Значит, ты мне наврала, да? — озлился Юрка — Тебе не родители мешали, ты к этому режиссеру торопилась?!

— Ну, торопилась, торопилась, — всхлипнула Даша. — Я ж думала, что просто зайду, узнаю, как и что, а потом прямо к тебе на скверик… Я ж не знала, что он подонок!!!

Последнюю фразу она выкрикнула с подвизгом и Юрка как-то сразу понял, что его ревность не по делу. Да, пошла девчонка к этому козлу, думала, человек искусства, интеллигент, а он небось ей сказал: «Хочешь место? Ложись!» Наверное, если б Дашка была стерва, могла бы дать ему по-тихому и прийти на скверик Юрке мозги полоскать. А она упираться стала, защищаться, ради него, Юрки, который сейчас ее попрекает…

Таран устыдился — и так девке хреново, а он еще добавляет, и сказал:

— Надо в милицию идти! Мы его посадим! А зеки, блин, его самого пидором сделают!

— Что ты! — испуганно охнула Даша, и из ее глаз вновь заструились слезы. — Нет! Ни за что! У меня мама умрет, если узнает! И я, если там, в суде, будут про все спрашивать… Я убью себя! Не-ет!

— Ладно, — сказал Таран, задыхаясь от ненависти. — Тогда я с ним сам разберусь!

— Что ты, Юра! Тогда же ты виноват будешь! И потом он здоровый, как кабан. Ты с ним не справишься!