— Чего тебе? — хмуро спросил Джексон, приоткрыв черное окно.

Ну, тогда я и сказала — чего. У него от изумления глаза полезли по разным бокам сторон, и он на самом деле стал походить на великого Майкла.

— Ты совсем охуела, падла? — спросил он, справившись с шоком от меня. — Ты хоть знаешь, куда нос свой жидярский суёшь, в какие дела? — он перевел дух и добавил уже спокойней: — Иди работай обратно, а заикнёшься снова — ищи другую точку, сюда дорогу забудь, чучело.

Всё, всё, всё разом покатилось обратно, все разом отхлынули картинки, нарисованные про угол Смоленского бульвара с переулочком напротив двух трамваев — двух Рулей, про крушение их, про точку рельсов, про весь целиковый вещий сон, про кожу под жопой, про Давидофф в уголке рта, про справедливость распределения благ и благодетельный труд с лучшим ещё процентом, чем был. Я растерялась совершенно, потому что и ждать не могла такого ответа от Джексона даже прикидочно. Но ответила, пытаясь сохранить лицо:

— Я не еврейка, мы с мамой Масютины.

Зачем я так сказала в тот момент — не могу объяснить. Джексон сплюнул через стекло и ответил снова без нерв:

— Была б Масютина, на аборт не попала бы в болото.

И вот после этих слов я поняла, что Ленинке конец, и тогда собралась с духом и выпалила прямо внутрь окошка ненавистной тачки сутера:

— Козёл ты, Аркадий, а не Джексон никакой, понял? — и никуда не пошла, а нагло посмотрела ему в зенки, почему-то довольно равнодушно гадая, будут бить охранники или нет.

И — странное дело — Джексон с интересом на меня посмотрел, по-новому совсем, как на человека, а не на блядь за полтинник, ничего не ответил, кроме «ну-ну…», и закрыл стекло обратно. А я вернулась к Нинке, сказала, что еду домой, вышла на панель тротуара Ленинского проспекта, схватила первую тачку и уехала на Павлик.

И знаете, мне отказ в такой форме неожиданно придал сил, несмотря на первоначальное недержание эмоций. Я подумала, что такое мелкое блатное говно, как Джексон, наверняка, в трудную минуту спасует первым по любому делу, по первому подвернувшемуся об него камню преткновения с жизненной опасностью или судьбой. Я же заметила, когда не повиновалась, как у него дрогнули оба века под глазами, где мешки, и зрачки съехались от сторон обратно, к середине шаров и озадачились. И, скорее всего, он подумал, что есть кто-то за мной, если я так открыто с ним вступаю в полемику и называю козлом. А, может, так догадку построил, что кто-то ему через меня, вроде, проверку учиняет на то, как он поведет себя при этом обороте событий, на какое решение сам замахнется и что ответит на гнилой заход.

В общем, поняла я этим же вечером, что нет в нашем деле сильных, а есть только понты, кидняк и бабки. И больше ничего: ни принципов, ни правил, ни поддержки. Помните у Кибальчиша опять? Щи в котле, вода в ключах, а голова на плечах — такой вот Гайдар выходит по сегодняшней жизни, хоть и дедушка. И стало мне легко от этой новости, которую столько лет носила и не знала, а она всегда была, никогда не менялась, сколько работаю, а теперь вот прорвалась. Я знаю — точка будет, я знаю — саду цвесть… — само обвалилось детское стихотворение неизвестного автора моей сегодняшней мизансцены.

«Не верю!» — говорил сам Станиславский, а драматург Берман нам про это подтверждал на репетиции в ДК «Виноградарь», и мы верили, что он не верит, и не верили сами, когда играли в его талантливой пьесе «Бокаччо» как говно последнее, а не артисты, — то есть, не как он настаивал.

Так вот и я теперь не верю, что козлам этим верить должна: уродам, кидалам и понтярщикам. Я — Кира Масютина — Берман, мать Сонечки от старшего Бермана и Артёмки от многомерного математика Эдуарда, торжественно клянусь перед лицом всех девчонок, с которыми работала на Химках, на Красных Воротах, на Ленинке и по заказам, что образую нашу персональную точку, вдохну в неё жизнь на льготных условиях и буду нормальной хозяйкой, не хуже других, а намного лучше и справедливей! Кроме того, обязуюсь свято блюсти военную тайну, высказанную авторитетным человечеством:

«НЕ ВЕРЬ, НЕ БОЙСЯ, НЕ ПРОСИ!»

А проводником человечества по части этого высказывания стал, между прочим, раз вспомнили, тот самый сухаревский бандит из местных, но не крышевых, который ещё жену обожал с черешневым компотом, если помните, он тогда Зебре на прощанье слова эти посоветовал, так как трезвый один из всех остался после бани, ну а Зебра мне их насоветовала тогда же от себя.

Теперь конкретно. Обещание мое распространяется на всех, кроме мамок, но исключая Лариску, и кроме той сучары, Бертолетовой Соли, которая в трудную минуту кинула Зебру на Химках на все её бабки. Все остальные пусть работают, милости прошу на точку.

После этого мысленного призыва я налила себе «Гжелки» в стакан, выпила залпом, набрала маму в Бельцах плюс автобусом, узнала про детей, сказала, что у меня тоже всё нормально, и по работе и вообще, легла спать и намертво уснула.

Зебра пришла под утро первой, я слышала как она, стараясь не шуметь, грохнула дверцей холодильника, а потом шумно пила воду с газом из пластиковой бутыли. Нинки всё не было: то ли отъехала с клиентом, то ли, скорей всего, дежурит ещё на точке, предутренних ждет, кто с клубов возвращается и затянувшихся пьянок. Тогда я решила встряхнуть сон, встала и вышла к Зебре на кухню. Жгло внутри меня невозможно, ужасно хотелось про точку Дильке сообщить, про суть самой идеи свободного труда, независимого от других сутенеров, кроме нас самих. Дилька удивленно проглотила газированный глоток и спросила:

— Кир, ты чего так рано?

— А того, Диль, что поговорить с тобой хочу, с Нинкой уже потолковали и согласились.

— Про что? — она снова хлебнула, снова проглотила и с легкой досадой сообщила: — Нет, Кир, ну не перестаю людям удивляться: сколько работаю, столько не перестаю. Приехали к нему, сам нормальный, всё по делу, кофе, говорит, чай там. Легли. Я презерватив достаю, раскрывать уже собираюсь, чтоб надевать, а он останавливает вежливо, дай мне, говорит, посмотреть на него. Я думаю, может, проверить хочет на качество или левый чтобы не был какой-нибудь, типа Северный Вьетнам. А он не это проверяет, то есть это, но не для того. У тебя, говорит, Диляра, когда гондончику твоему срок выходит гарантийный? Я, отвечаю, понятия не имею, а чего? Тогда он внимательно его изучает, мой гондон, и сообщает, что у него ещё о-го-го-о-о какой огромный по времени запас прочности, до исхода потребления. Хорошо, говорю, всё в порядке, значит, никакого беспокойства. А он его шасть в тумбочку, а оттуда свой достает, другой и объясняет, что этому вот, его который, срок один месяц по обложке упаковки остаётся жить, и лучше он его сейчас со мной наденет, а мой для себя на потом приберёт, так получится разумней. И спрашивает, что, мол, верно рассуждаю, Диляра? Тебе же, говорит, всё равно — расход гондонов один и тот же получается. Не возражаешь?