Марков прищурившись смотрел на полторы сотни метров относительно ровной поверхности.

Сердито хмыкнул.

«Нечего сказать, полоска», — подумал он.

— Говоришь образцы…

Он не поворачивался больше назад. Неловко смотреть в лицо этому парню.

«Не подниму… Не подниму машину, черт возьми…»

Он чувствовал себя очень усталым. И к чувству усталости примешивались непонятное равнодушие и ноющая боль в груди.

— Знаешь… Мы остаемся.

Марков обернулся. Начальник партии уже не смотрел в его спину. Он стоял в проходе и медленно обводил глазами товарищей.

— Мы остаемся, — повторил он. — Вода еще позволяет. Валя… И ты, Степан, Федор… А восемь и груз полетят сейчас. Через два часа мы ждем, Андрей Михайлович.

Марков сидел и ждал, когда сойдут люди. Сзади тронули за плечо. Здоровенный парень с узким шрамом на лице смотрел на него и улыбался.

— Виноградова, знаешь, начальник? — сказал он.

— Знаю, — ответил Марков.

— Привет передай. От брата, скажи.

«Нет у него братьев», — хотел ответить Марков, но только молча кивнул головой.

Когда Марков посадил машину в Анадыре и хотел закурить папиросу, он долго чиркал спичками и не мог унять дрожь в руках…

В кабинет командира отряда набились летчики. Всех интересовали подробности.

У окна секретарь окружного комитета партии разговаривал с начальником Анадырской экспедиции.

Марков подошел поближе.

— Нет, не то чтоб неизвестно, Петр Иванович, — говорил Караваев, — но абсолютно точно не знаем. Наиболее верное предположение: резкое оседание берега горного озера Пигитын. В этом районе велись взрывные работы. Большое количество воды поступило в бассейн речки Чивиэк. Да интенсивное таяние снега в горах. Жара последние дни небывалая… Вода вышла из берегов, и партия оказалась на острове.

— Вот и Марков, — перебил его секретарь.

Они подошли к летчику.

— Так вы говорите, начальник партии остался? — переспросил секретарь. — А как вода? Не затопит площадку?

— Думаю успеть. Вот заправят машину…

Марков размял папиросу и ждал, когда спичку зажжет начальник экспедиции. У него дрожали руки, и он не хотел, чтоб кто-нибудь это видел.

— Посадка трудная. Сопки, и места мало, — сказал Марков.

— Послушай, Андрей.

Это командир авиаотряда Петров. Он неслышно подошел сзади и негромко:

— Может быть, хватит, а? Пятый рейс ведь.

Марков резко повернулся к нему.

— Устал говорю… Да и санитарная норма вышла.

Марков сощурившись посмотрел на командира отряда.

— Пусть Виноградов слетает, — продолжил Петров.

Виноградов… Марков знал, что Виноградов слетает, и именно он слетает, что только они двое в отряде могут посадить машину в этом дьявольском месте, что он, Марков, очень устал, а боль в груди все злее царапает сердце, он знал, что лететь надо Виноградову, который стоит вон там, у двери, опершись плечом о косяк.

— Это что, приказ? — спросил, плохо скрывая нарастающее раздражение:

— Послушай, Андрей.

Командиру отряда очень хотелось, чтобы Марков снова сел в левое кресло машины, и в то же время слово «приказ» произнести не мог.

— Что ж… лети, — сказал он.

И потом он старался никогда не вспоминать об этом. И всегда помнил.

— Пошли вниз, Паша, — говорит Марков.

Второй пилот кивает головой.

Сверху особенно заметно, как сократились размеры островка, где остались четыре геолога и камни. Ради них пришли в это проклятое место люди.

«Видно, клад свой нашел», — подумал Марков о рыжебородом начальнике, и ему показалось, что он отсюда различает его синие-синие глаза, про такие чукчи говорят — будто это небо сквозь голову видно.

Такие глаза были у Саши, такие они у Юрия…

Марков мотал головой, словно отгонял надоедливую муху.

Внимание!

Он выпускает закрылки, уменьшая скорость машины. Вон ребята стоят. Заждались.

И самолет бросает вправо. Марков выправляет машину. Снова заносит. Боковой ветер. Откуда взялся ветер…

— Осторожно! — кричит второму пилоту. Какая маленькая площадка. И совсем некстати этот порывистый ветер.

Теперь все это от него, Маркова, зависит, от его опыта и силы.

Самолет лихорадит. Счет идет на секунды. Доли секунды!

Он сажал самолет и при более сильном ветре. Но сейчас ему становится страшно. И необъяснимое чувство крепко хватает его за руки, не дает заставить упасть машине на землю.

И время для посадки упущено…

— Иду на второй круг, — он с трудом говорит эту фразу. Руки слабеют. Кажется чугунной голова, ноги будто ватные. А садиться надо. Вон они стоят, бородатые парни.