Разумеется, где нет ничего, там нету и времени. Поэтому с равной вероятностью можно сказать, что прошли тысячелетия, как и то, что пролетел лишь всего один миг, когда я услышал голос… И снова неверно, поскольку звуки в Пустоте не могли передаваться, да мне и нечем их было бы услышать. Поэтому точнее будет сказать, что этот голос возник, соткался из самой Пустоты. Я не только не мог ничего слышать, но даже не понимал, что такое звуки, поэтому ощутил лишь (тоже неверно, но пусть будет так), что меня кто-то зовет. А раз в Пустоте появилось еще что-то, кроме нее самой — или меня, бывшим тогда ею, — то она сразу же перестала быть Пустотой с прописной буквы. И в этой обычной уже пустоте я стал чувствовать себя отдельной от нее субстанцией. А еще я почувствовал, что где-то рядом присутствует кто-то, разделяющий эти мои ощущения. И этот «кто-то» настойчиво звал меня к себе. Как раз в этот момент я снова стал собой — человеком, студентом Федей Зарубиным, Дядей Фёдором, в конце-то концов. Но пока еще не вполне человеком, у меня по-прежнему не было рук и ног, не было головы, я по-прежнему не чувствовал своего тела. Но я вновь умел мыслить, и как тут было не вспомнить высказывание французского философа Декарта: «Я мыслю, следовательно, я существую»! Да, я существовал, и от этого осознания мне стало несказанно легче. Теперь я уже не просто ощущал рядом с собой другую сущность, не просто слышал безликий голос — я понимал смысл его обращений ко мне.

— Вот так, молодец, — сказал он. — Держись, не падай назад в Пустоту!

— Я держусь… — вымолвил я. Или скорее не вымолвил, а просто подумал, но мой невидимый собеседник меня все-таки услышал.

— Молодец, — повторил он. — Теперь ухватись за меня крепче и иди следом за мной.

— Как же я ухвачусь, когда у меня нет рук? Как пойду, когда у меня отсутствуют ноги?

— Тогда позволь мне самому подхватить тебя, не сопротивляйся, и я выведу тебя.

— Выведешь? Куда? Ты можешь вывести меня домой?

— Для тебя сейчас дом — все что угодно, кроме Пустоты. Я выведу тебя к свету, а о твоем настоящем доме подумаем позже.

— Обещаешь?

— Чтоб я сдох!

— А ты… ты разве живой?..

— Пока да. Хотя оставаться таким рядом с тобой исключительно сложно.

Что-то в интонациях этого голоса, хоть он и по-прежнему оставался безликим, лишенным определенного тембра, показалось мне очень знакомым.

— Сергей?.. — раньше, пожалуй, чем окончательно вызрела догадка, спросил я.

— А то кто же? Не болтай. Не отвлекай меня. Держу тебя! Пошли!

И я, хоть так еще и оставался вне тела, почувствовал, как меня окутало чем-то мягким и теплым, а потом сжало, сильно, до боли, благодаря которой я вновь ощутил свою плоть, и дернуло. Дернуло так, что темнота вспыхнула вдруг мириадами звезд, которые закружились в бешеном танце, раздуваясь и распухая в яркие разноцветные огни, которые тут же снова взорвались и превратились вдруг в небо, смертельно уже надоевшее мне мрачное и тяжелое небо Зоны.

Я лежал на спине, запрокинув к небу лицо. Надо мной, стоя на коленях, склонился двоюродной брат. Одну ладонь он держал на моем затылке, другой вытирал струящийся по его лицу пот.

— Очнулся?.. — просипел он едва шевелящимися губами.

Я кивнул.

— Узнаешь меня?

Я снова кивнул.

— Как меня зовут?

— Сергей… — мой голос звучал едва ли громче, чем у него. — Сергей Шосин.

— Семью восемь?

— Нет. Сергей Шосин…

— Я спрашиваю, сколько будет семью восемь?

— Много, — выдохнул я. — Серега, перестань, у меня мозги не шевелятся!..

— Это точно, — пронзил он меня свирепым взглядом. И выкрикнул вдруг в полный голос: — А надо, чтобы шевелились! Всегда! А особенно здесь, в Зоне! Быстро отвечай — сколько будет семью восемь?!

— Пятьдесят шесть, — от неожиданности выпалил я, даже не задумываясь. И с благодарностью вспомнил Галину Александровну, свою первую учительницу, вбившую, оказывается, в меня таблицу умножения до уровня подсознания.

— Хорошо, — сказал брат уже более мягко, хотя по нему и было видно, что зол он на меня неимоверно. — Встать сможешь?

Я попробовал шевельнуть конечностями. Вроде бы все работало, неохотно, как и мозги, но тем не менее. И, чтобы не злить Серегу и дальше, я попробовал перевернуться на бок и подняться на колени. Получилось! Брат подхватил меня за плечи и помог встать на ноги.

Только теперь я увидел, что по-прежнему нахожусь возле забора. Его гофрированные железные листы были совершенно целыми. Совсем рядом торчала ажурная металлическая опора с пучком прожекторов наверху. Было уже довольно светло, и прожектора не горели. Впрочем, не горели они, и когда я выходил… по своему маленькому делу. Да уж, по-маленькому!.. Наделал я, похоже, таких больших дел!.. Или, благодаря Сергею, чуть не наделал. Сразу вспомнилось высказывание Анны, когда я прошлым утром тоже сходил, что называется, по-маленькому: «Ты бы еще на „электру“ поссал!» На «электру» — бог миловал, а вот на что-то еще, не менее опасное и уж точно более жуткое, я это все-таки сделал. Это было бы непередаваемо смешно, если бы не было так страшно. И стыдно! До тошноты, до невозможности стыдно!.. Особенно перед Анной. Может, она еще не знает? Может, стоит попросить Сергея, броситься ему в ноги и умолять, чтобы он не рассказывал о моем позоре девчонке?

Будто почувствовав что-то, я обернулся. Возле входа в бункер стояли Анна и Штейн. У нашей командирши был такой вид, что, будь у нее в руках ее любимая «тээрэска», она бы меня, наверное, расстреляла. И поделом! Как же мне теперь смотреть ей в глаза?

К счастью, увидев, что я в относительном порядке, Анна резко повернулась и скрылась в бункере. Штейн же, напротив, поспешил ко мне и подхватил под второй локоть — за первый меня уже придерживал брат.

— Как же ты так? Ну разве так можно? — запричитал ученый, когда они вдвоем с Серегой повели меня к двери.