Когда мы возвращаемся в салон, там уже вспыхнуло световое табло и пассажиры – произнося это слово, я не могу отделаться от гнетущего чувства – пристегивают ремни. Я сажусь рядом с бортпроводницей, что дает кое-кому повод переглянуться украдкой, но это не сопровождается никакими высказываниями, даже шепотом на ухо, молчат даже viudas, что свидетельствует об эффективности наказания, которому Робби подверг миссис Банистер.

Застыв в терпеливом и в то же время тревожном ожидании, предшествующем взлету, пассажиры готовятся пережить эти ничем не заполненные мгновения, очевидно забыв, что именно во время посадки, которую мы тоже тогда оценивали как пустое, мертвое время, разразилась та жуткая свара, приведшая к изгнанию Мюрзек.

И в самом деле, пока самолет катился по ухабистой полосе, невероятную жесткость которой мы уже испытали, в салоне ровным счетом ничего не происходит и никто не произносит ни слова. Но как только самолет встает на дыбы, готовый подняться в воздух, – меня снова восхищает поразительная бесшумность его двигателей, – я чувствую, что нам и сейчас не избежать скандала.

Агрессивность перемещается на этот раз из левой половины круга в правую, и, опустив забрало шлема, зажав в кулаке копье, атаку начинает Блаватский.

– Мадемуазель, – говорит он бортпроводнице, – этот полет по меньшей мере необычен, и я полагаю, что наступило время задать вам несколько вопросов.

– Я к вашим услугам, мсье, – вежливо, но еле шевеля губами, с усталым видом отвечает бортпроводница.

Она как будто дает понять, что все эти вопросы, равно как и ее ответы, ни к чему не приведут.

– Когда вы узнали, что должны будете принять участие в нашем полете?

– Вчера днем. Я сама этому удивилась.

– Почему?

– В то утро я вернулась из Гонконга и должна была, как обычно, трое суток отдыхать.

– Как с вами связались?

– Мне позвонили по телефону. Ко мне домой.

– Это был обычный способ связи?

– Обычный – не скажу. Но так уже бывало.

– И что вам сказали?

– Принять в 18 часов в Руасси пассажиров, вылетающих в Мадрапур и лететь вместе с ними.

– Уже одно это нарушало общепринятый порядок. Стюардесса, которая регистрирует пассажиров в аэропорту, и стюардесса, которая летит вместе с ними, – это две различные службы.

– Вы правы, – говорит бортпроводница.

– Кто вам звонил?

– Начальник.

– Как его зовут?

– Он назвал мне фамилию, но я не расслышала. Была очень плохая связь.

– И вы не попросили его повторить?

– Я не успела. Он дал мне инструкции и тут же повесил трубку.

– Какие это были инструкции?

– Я вам уже говорила: прибыть к 18 часам в Руасси.

– А потом?

– Подняться на борт за пять минут до вылета.

– Это нормально для бортпроводницы – подниматься на борт так поздно?

– Нет. Обычно мы приходим в самолет за час до посадки пассажиров, чтобы успеть все подготовить.

– Вам было сказано, чтобы вы не входили в кабину пилотов?

– Нет.

– Тогда почему же вы не сделали этого?

Бортпроводница спокойна и вместе с тем напряжена. Благонравно сложив руки на коленях, но временами тяжело дыша, она, хотя все ее ответы звучат вполне правдоподобно, чувствует себя не в своей тарелке. Может быть, это вызвано агрессивностью подозревающего ее в чем-то Блаватского. Ведь это общеизвестно: когда людей считают виновными, они через какое-то время начинают ощущать, что и вправду в чем-то провинились.

Безжизненным голосом и словно не надеясь, что собеседник ей поверит, бортпроводница говорит:

– Я считаю, что бортпроводница не должна входить в пилотскую кабину, пока ее туда не позовут. Особенно когда она не знает командира корабля.

– А объявление? – сурово спрашивает Блаватский. – Кто дал вам текст объявления?

– Никто. Я нашла его в galley.

– Что вы имеете в виду под galley? – спрашивает Караман.

– Кухню, – говорю я. – Французские бортпроводницы употребляют английское слово.

– А, – со своей обычной гримасой отзывается Караман.

– И это объявление не поразило вас тем, что оно крайне неполно? – снова говорит Блаватский, недовольный тем, что его перебили.

– Поразило.

– И вы даже не подумали попросить командира корабля его дополнить?

– Я не хотела делать это по собственной инициативе, – устало говорит бортпроводница. – Это выглядело бы так, будто я его критикую.

Наступает молчание, и внезапно Робби начинает смеяться. Все глаза устремляются на него, и он говорит: