Пассажиры встречают нас с благодарностью, и только миссис Банистер высокомерно замечает:

– Вас произвели в чин стюарда, мистер Серджиус?

Я не знаю, что подумать об этом неожиданном выпаде, и вместо ответа бросаю на нее не слишком приветливый взгляд. Но за оружие хватается Робби – и даже не столько в мою защиту, сколько ради того, чтобы осадить мою обидчицу. Он наклоняется вперед, чуть вправо, чтобы видеть миссис Банистер, и говорит:

– Я полагал, что с уходом мадам Мюрзек замечания подобного рода прекратятся.

И поскольку миссис Банистер не удостаивает его ответом, добавляет с коварной проницательностью:

– Вам следовало бы привыкнуть к мысли, что мужчины, которые вас не интересуют, сами могут интересоваться кем-то другим.

Удар попадает в самую точку.

– Мне хотелось бы, чтобы вы знали, – парирует миссис Банистер, и ее длинные ресницы рад японскими глазами яростно трепещут, – что в этом плане уж от вас-то я никогда ничего не ждала.

– Тогда не напускайте на себя такой вид, будто вас обманули, – с откровенной злобой отвечает Робби.

Он встряхивает белокурыми волосами, поправляет на шее оранжевую косынку и бросает торжествующий взгляд на Мандзони, который, со своей гордо поднятой красивой головой и вялым лицом римского императора, пытается показать, что эта схватка совершенно его не касается.

Мадам Эдмонд с покровительственным видом несколько запоздало кладет ладонь на руку Робби.

– Да плюнь ты, Робби, – говорит она с самой вульгарной интонацией. – Ты что, не видишь, какая это шлюха!

То, что мадам Эдмонд уже так ласково говорит Робби «ты» и обращается с ним как со своей собственностью, тогда как назвать их родственными натурами, с какой стороны ни подойти, вроде бы никак нельзя, кажется невообразимым. Даже Караман смотрит на них с изумлением.

Пока мы подкрепляемся, все разговоры смолкают, если не считать нескольких слов, которыми обмениваются Пако и Бушуа; первый безуспешно пытается заставить второго поесть. Бушуа настолько изнурен, что смог только выпить полчашки чая, да и то с помощью шурина.

Жадно поглощая еду и, странное дело, сразу же, сам почти этого не заметив, перейдя от вызванного холодом озноба к блаженному наслаждению теплом, я смотрю на этих двух человек. До сих пор их ненависть казалась мне обоюдной. Я ошибался: она односторонняя. И я восхищен кротостью Пако, который, тревожно выпучив свои круглые глаза, окружает братскими заботами человека, не только не выражающего ему благодарности, но по-прежнему относящегося к нему с непримиримой враждебностью.

Я помогаю бортпроводнице составить на тележку пустые подносы и иду следом за ней в кухню. Когда она задвинула занавеску, которая отделяет нас от салона, я нерешительным голосом говорю:

– Теперь в первом классе рядом с вами есть свободное кресло. Вы мне разрешите в него сесть?

– Ну разумеется, если это доставит вам удовольствие, – отвечает она, бросив на меня быстрый взгляд. И добавляет: – Не думаю, что мадам Эдмонд захочет его снова занять.

Ее «если это доставит вам удовольствие», как всегда, довольно двусмысленно. Да и тон тоже. Словно об ее чувствах вообще речь не идет.

Я решаюсь продвинуться еще немного вперед.

– Вы полагаете, что мне следует спросить у мадам Эдмонд, вернется ли она на свое место?

Бортпроводница качает головой.

– Пожалуй, не стоит. Мадам Эдмонд очень хорошо себя чувствует на своем теперешнем месте.

Но она говорит это без малейшей улыбки или взгляда, которые могли бы перебросить между нами мостик. Глаза опущены и не встречаются с моими.

Я делаю еще один маленький шаг:

– Вам не кажется, что с моей стороны будет немного нескромным сесть рядом с вами?

Сам вопрос мой тоже нескромен, но ее ответ никто бы в нескромности не упрекнул.

– Да нет, – говорит она спокойно. – Это вполне естественно.

Ее «вполне естественно» все же не кажется мне вполне очевидным… И я отваживаюсь еще на один шаг.

– Знаете, – говорю я, – меня удивляет, что вы со мной так приветливы.

– Но вы сами… – говорит она и не заканчивает фразы.

Хочет ли она намекнуть на то, что, желая пропустить ее имя, я дважды вписал в бюллетень свое? Быть может, ее отношение ко мне объясняется признательностью? Не знаю. Не думаю. Ведь она и до жеребьевки держалась со мной так же, как сейчас.

Во всяком случае, она больше ничего мне об этом не скажет. Беседа завершена – на минорной ноте. Я смотрю на золото ее волос, на тонкие черты лица, на удивительно красивую грудь, высокую и пышную, подчеркнутую тонкой талией. Воплощение самой нежности. Но нежности непроницаемой.

Принимаю все это к сведению. Я довольствуюсь тем, что мне было даровано: объятием в кухне, креслом с ней по соседству. Но слова ее, как всегда, уклончивы. Или, как я предпочел бы назвать это на английский манер, «elusive». Нет, здесь не стоит усматривать какую-то хитрость, эту альфу и омегу кокетства. Дело, возможно, в другом: она чувствует, что ее доброе отношение ко мне лишено будущего, как, впрочем, и вообще вся ситуация в этом чартерном рейсе.