«Вот ужо и вас опалила судьбина. Могильнай пепел исхолодил. За што жа так-та? Разе повинны в чем пред Господом? Почитай, не всяк мужик эдакое стерпел. Ишо и человеком остался, — думал Макарыч, глядя на парня со шрамом. — Я-то, колода гнилая, ишо серчать на их удумал, уйтить хотел. Оне жа, глядишь, не зря не схотели мине с собой брать. Штоб не видил я, как им приходитца».

Когда все разошлись по палаткам, Колька позвал Макарыча. И там, вдали от всех, поведал ему короткую историю отряда. После которой тот долго ворочался, не мог уснуть.

Да, Колька оказался в отряде единственным, кого война обошла. Об остальных парень говорил так, как никогда ни о ком не рассказывал:

— Познакомился я с ними случайно. За месяц до отправки по направлениям. Они-то мне и сказали, что им в отряд человека надо. А потом учитель мой из техникума посоветовал к ним…

Парень помолчал. Чему-то улыбался. Вспоминал. Макарыч ждал.

— Я поначалу козырем ходил около них. Мол, вся грудь в елках. Что-что, а тайгу лучше себя

знаю. Сыном потомственного охотника величался. О тайге им рассказывал. Страху пытался напустить. Да только в первую ночь, когда спать стали ложиться, глянул, а у Андрея вся спина в рубцах. Да в шрамах. Сапоги стянул, а вместо ноги деревяшка. Протез. Спросил, а он усмехнулся и говорит: «Подростком в уссурийской тайге вместе с дедом женьшень искали. Там на тигра нарвались. А ногу в войну отчекрыжило». Боялся, что из-за нее в тайгу вернуться не сможет. Ну, а Мишка-рыжий, его лимонкой зовут. За то, что круглый такой, ему и вовсе не повезло. На фронт добровольцем ушел. Семнадцати не было. Сквозное в легкие получил. И теперь, как непогода, кровью исходит. В отряд пришел потому, что до войны в геологическом техникуме учился. Так что все они тайгу знают не хуже меня. Л в жизни куда больше повидали. Родни нет у них. Я баловень по сравнению с ними. Не сразу они открылись. Мне за свое бахвальство потом в глаза стыдно было смотреть.

— То не твоя вина, што на хронт не попал. Можа, тибе и не то доведетца спытать. Так много люду сгинуло. А уж здравия и тово боле полишились. Мине не мене тваво кажнаво жаль. Все ж знай наперед: седни ево судьбина ударила, взавтре тибе и ношибче могеть зашибить. Потому особливо в тайге надоть друг дружку беречь.

— Они меня уже сберегли.

— А че приключилось?

— В воронку затянуло. Чуть не утонул.

— Иде?

— На Черной.

— Как жа ты?

— На лодке перекинулся.

— Один?

— Если б один, не сидел бы сейчас с тобой.

— Хто ж подмог?

— Андрей.

— Дай Бог ему здравия… Вдругорядь пооглядней будь.

— Теперь уже вряд ли так случится. Обещают со дня на день вышку дать.

— За што жа? Колька? Чево сотворил?! — побелел Макарыч.

— Ничего не сделал. А ты про что?

— А на што вышку вам дають?

— Бурить. Буровую вышку.

— Тьфу! Ох, бес побери. Я про другую вышку-то помыслил.

— Да что ты? — рассмеялся Колька, поняв, чего испугался Макарыч. — Бурить скоро будем. Ты хоть придешь посмотреть?

— Я ишо хрещанай. Лишний грех на душу брать не стану.

— Какой же это грех? Ты грибы тоже из земли берешь. Так и мы.

— Грибы-то мине сама тайга даеть. За ими в земь не лезу, как вы удумали.

— Так то нефть. Ее кружкой не черпнешь. Да и на каторге ты уголь из земли брал. Из карьера.

— То не своей волей. Нехай ба ведмеди ево ели. Кабы не каторга, я ба тот карьер и смотреть не стал ба!

— Не сердись отец. Не хочешь, не приходи.

— Можа, и добирусь. Но не на вышку. Я под ей три раза был. А тибе изведать станетца… Доберусь.

— Ты мне ни разу не говорил, что под расстрелом был.

— То долгая байка.

— Нам спешить некуда.

Макарыч опустил голову, ломал в руках хрупкую ветку.

— Чево тибе? Мине и годов-то ужо нимало. Грехов поболе, чем мошкары в тайге. Нешто припомнишь. Ежли их собрать, да зараз, я, почитай, худче всякой нечисти. За все нынче крест несу и ответ держать стану, кады кончусь.

— Неужели столько грехов у тебя?

— Больно много набралось. С эдаким земля не примет. Так и останетца моя душа бесхознай. От ей сам сатана отрекетца. Мине ж смерти никакие не берут. Дажа пуля не взяла.

— Так за что же тебя расстрелять хотели?

— То уж на каторге приключилось. Поначалу за книжника таво. В морозилку ево хотели. Пришли конвойные. По тихой удумали. Мол, начальник за им послал. С бумажками подмочь. А я докумекал. Какия ишо бумаги серед ночи? Ну и поднял камеру. Ить в морозилку завсегда ночью уволакивали. Отвалтузили мы конвой. На другое утро начальник в камеру пришел. Под ливольвером мине выволокли. А люд следом. Отняли. Спасло, што мы в одиночку никуда не объявлялись.

Макарыч замолчал. Смотрел на взявшийся синевой край неба.

— Задождит к утру, — мрачно заметил он.

— Опять ломит тебя?

— Ништо, давай-ка вздремнем малость.

На рассвете леснику стало и вовсе не по себе. Ноги сводила судорога. В спину будто кол вогнали. Он еле вылез из палатки. Сцепив зубы, сел на землю.

Небо голодной сиротой смотрело на тайгу. Деревья от такого взгляда поникли. Трава прилегла. Все приготовилось к затяжному, как песий вой, дождю.