– Гаврила, займись печкой, – попросил Бурцев. – Разведи хороший огонь.

Обложенная кирпичом печь располагалась в хозяйственной пристройке и представляла собой нечто среднее между облагороженным очагом татарской юрты и недостроенным замковым камином в миниатюре. Впрочем, при определенной сноровке это нелепое сооружение вполне годилось для непритязательной готовки.

Особо Бурцев и не мудрил. Большая головка кислого сыра, обалденная, правда, малость недожаренная, домашняя колбаска, холодная говядина, овощи, сушеные грибы, еще кое-что по мелочам... Все это покрошить абы как, разложить на относительно свежие лепешки, сунуть в печь. И пару-тройку минут вдыхать умопомрачительный запах. Отдаленно безумное ассорти на лепешках напоминало пиццу. Но главное – выглядело вполне съедобно.

Неумехе-купчихе оставалось только удивляться проворству оголодавших мужиков, дорвавшихся до кухни и взявших бразды правления в свои руки.

– Ах, Базилио! Ах, Габриэлло! Вы такие смелые и такие умелые! – приговаривала Дездемона, больше путаясь под ногами, нежели помогая в стряпне.

Первая порция досталась даме. И, как выяснилось, пицца еще не стала национальным блюдом итальянской кухни.

– О! Ми пьяче![146] – закатила глаза Дездемона. – Несколько вульгарно и жестковато, но в целом... В целом, очень даже ничего! Теперь позвольте мне за вами поухаживать, синьоры!

Она носилась вокруг гостей с удвоенной энергией, но по-прежнему без особого толка. За кухонными хлопотами их и застало нежданное возращение хозяина дома.

Глухие удары (судя по всему, на этот раз в запертую дверь особняка били увесистым сапогом) вопли и визг...

Гостеприимная брюнетка скисла:

– Скузи[147], синьоры, кажется, явился мой благоверный.

– Так, может, его тоже того? – предложил Бурцев, изображая пинок под зад.

– Не нужно, – печально вздохнула венецианка. – Джузеппе – не Бенвенутто. Ему плевать на унижение. Если его вышвырнуть, он не побоится позора и вернется в сопровождении городской стражи. А вам, как я понимаю, с ней иметь дело нежелательно.

– Ну, это смотря как вышвырнуть, – задумчиво заметил Бурцев.

– Грацие, синьор Базилио, но все же я утихомирю Джузеппе сама. Не впервой – справлюсь. Будет, правда, очень громко, но прошу вас не вмешиваться. Пэр фаворэ[148]. Неоценимую помощь вы мне уже оказали. Остальное – наши внутрисемейные дела. Теперь моя очередь сражаться, синьоры.

Дездемона поднялась, Дездемона подобралась... Это была уже не расстроенная возвращением деспота-супруга домохозяйка, а львица, готовившаяся к нешуточной схватке. Бойцовский блеск в глазах. Стремительная походка, сжатые кулачки... Да, дамочка настроена решительно! Венецианка отправилась отпирать дверь.

А потом, и в самом деле, стало громко. Очень громко, как и предупреждала Дездемона. Судя по всему, внизу, на первом этаже, разыгрывалась типичная итальянская семейная ссора с брызганьем слюной, размахиванием руками и швырянием подручных предметов. Бывший омоновец и новгородский сотник получили возможность пополнить словарный запас забористыми итальянскими ругательствами.

– Батона![149] – визжал Джузеппе.

– Порко канне![150] – кричала Дездемона.

– Канья![151] – надрывался Джузеппе.

– Фильо ди путана![152] – не сдавалась Дездемона.

– Пуцца![153] – вопил Джузеппе.

– Бастарда![154] – орала Дездемона.

Бурцев с Гаврилой переглянулись. Неловко было...

– Чего они там так долго-то, воевода?

– Тешутся «милые», – пожал плечами Бурцев.

Распахнулась дверь. Вслед за волной брани и лавой ругательств, в трапезную ввалились взбешенные супруги.

И все мигом стихло: Джузеппе остолбенел при виде незнакомцев. Дездемона тоже умолкла. То ли выпустила весь пар, то ли сделала паузу перед решающим натиском.

Тишину нарушала только хриплая одышка венецианского купца. Бурцев с любопытством смотрел на главу семейства. Джузеппе был маленьким – ненамного выше жены, но толстеньким, даже, скорее уж, откровенно жирным человечком с напрочь отсутствующей шеей, с тремя подбородками, оную заменяющими, с мясистым носом и с шустрыми свинячьими глазками на обрюзгшем лице. Самыми, пожалуй, яркими чертами этой невыразительной физиономии являлись четыре багровые царапины, прошедшие в опасной близости от глаз. Память о недавней схватке с красавицей женой и достойная плата за следы, оставленные «неправильным Отелло» на шее Дездемоны...

Глава 43

– Гутен таг! – невозмутимо поздоровался Бурцев с хозяином дома.

– Сальве[155], – машинально отозвался тот.

Однако тут же спохватился, погрозил кулаком. Тоже перешел на немецкий, очень стараясь выглядеть при этом грозным и решительным:

– Может, хотя бы вы мне объясните, синьоры, что тут происходит?! Почему от меня, как от прокаженного, шарахается сын синьора Моро?! Почему он перепачкан в помоях? Почему под моей дверью в куче отбросов валяется его бесчувственный слуга?! И что за немцы хозяйничают в моем доме-е-е?!