– А вот сейчас все и разузнаем.

Юлдус шагнул к Сыма Цзяну. Вытащил кляп, спросил по-русски:

– Кто ты, старик? Ты не похож на немца.

Бурцев усмехнулся: «Не похож на немца!» Да уж, точно подмечено…

Китаец молчал. Вопрос повторили по-татарски. Китаец ответил.

– Моя Сыма Цзян, а твоя – дитя шакала! – брызнул слюной взбешенный уроженец Поднебесной.

Кляп немедленно всунули обратно.

– Этот понимает по-татарски, – радостно сообщил степняк. – Только бранится сильно. И что нам теперь с ними делать, Кербет?

– Вызнать, кто главный, остальных – зарубить. Со всеми возиться нет времени. Но самого важного полонянина нужно оставить для Домаша. А может, повезем к князю Искандеру. Поговори еще с кем-нибудь.

Освальд все еще рычал и дергался, Ядвига совсем сникла. Поразмыслив, Юлдус вытащил кляп изо рта Бурцева. А уж он вопросов ждать не стал. Заговорил сам, глядя в раскосые глаза прямо и твердо. Заговорил по-татарски. Без акцента – как на родном.

– У меня есть важная грамота, – четко произнес Бурцев.

Татары уставились на пленника в недоумении. На тюркоязычного воина Бурцев походил так же мало, как Сыма Цзян на германца.

Глава 9

– Грамота? – Юлдус склонился над ним. – Ты гонец?

– Охранная грамота, – уточнил Бурцев. – Она зашита в поясе.

Татары вокруг озадаченно переглядывались. Юлдус внимательно смотрел на полонянина. Рука степного воина поглаживала сабельный эфес, Бурцев начинал нервничать. Ну же! Ну! Сейчас главное – сунуть под нос ксиву, иначе дело – дрянь.

– Немецкие грамоты тебя здесь не уберегут, – честно предупредил кочевник в стальном шлеме.

– Моя грамота дана не немцами.

Тратить время на дальнейшие разговоры заинтригованный татарин не стал. Вытащил из сапога нож, полоснул по кушаку Бурцева…

– Ух, ты! Золото! Красивенькое! – даже измазанная в болотной грязи и связанная с головы до ног Ядвига оставалась женщиной – любопытной и жадной до блестящих побрякушек.

Добжинец тоже не сдержался.

– Что ж ты нам-то ничего не сказывал о своем богатстве, а, Вацлав? – В голосе рыцаря-разбойника слышался упрек и детская обида. – Нехорошо это, не по-товарищески – тайком носить золото в поясе. Или хранил его до последнего, а теперь надеешься выкупить у идолопоклонников свою жалкую жизнь?

– Умолкни, Освальд, – грубо оборвал поляка Бурцев. – Это не простое золото. Оно может сейчас спасти всех нас, если ты не станешь мне мешать.

Освальд обиженно хмыкнул. Отвернулся.

– Золотая пайзца?!

Кочевник в шлеме побледнел. Его архаровцы тоже притихли. В благоговейном почтении татары разглядывали блестящую пластину с ладонь величиной. На первый взгляд ничего примечательного: плоский овальный слиток с дыркой и утолщенными краями. Выгравированный на благородном металле сокол в полете, орнамент и письмена – тоже не шедевр ювелирного искусства. Однако эта грубая работа по золоту ввергла бесстрашных воинов Степи в состояние ступора.

– Откуда она у тебя? – хрипло выдавил предводитель кочевников.

– От непобедимого Кхайду-хана, внука великого Темучина. Слыхал про такого?

– Ты посланник хана Кхайду?

Узкие глаза азиатов становились все шире.

– Я его друг. А люди, которые сопровождают меня, – мои друзья. Так что делайте выводы…

Выводы татары сделали быстро.

– Их нельзя убивать, Кербет, – твердо заявил Юлдус. – У них золотая пайзца хана Кхайду – того самого, что разбил польские и тевтонские отряды в Силезском улусе.

Кербет нахмурился:

– Они могли просто захватить это золото у какого-нибудь ханского военачальника, а теперь морочат нам голову.

– Золотую пайзцу захватить непросто. Двум воинам, старику и женщине такое не под силу…

Татарин говорил убежденно и спокойно. Он не хотел конфликта, но, судя по медленно выползавшей из кривых ножен полоске обнаженной стали, готов был драться в случае необходимости. Взялись за сабли и другие кочевники.

– Да, возможно, эти люди лгут, и тогда смерть их будет страшна. Но до тех пор, пока я не узнаю этого наверняка, все четверо находятся под защитой духа великого хана Темучина. Тот, кто причинит им вред, должен умереть. Не пытайся их убить, Кербет.

– Ты… Смеешь… Мне… Угрожать?

Кавказец вспыхнул. Его ладонь тоже легла на сабельный эфес. Свое оружие он не тянул медленно и демонстративно – вырвал сразу. Рука Кербета дрожала от ярости. Дрожь передавалась на металл. Бурцев отметил, что клинок у горца особый – увенчан граненым штыкообразным острием, вроде мизерикордии фон Берберга. Таким оружием, наверное, удобно не только рубить с оттягом, но и колоть, разрывая кольчужные звенья.

– Я не хочу с тобой ссориться, иптэш, – миролюбиво улыбнулся татарин.