Посмотрев на это дело и грустно вздохнув, я представила три недели однообразия.

Меня определили в одну из крытых телег - отдаленное подобие фургона. У телег были более высокие бока, в которые втыкались металлические прутья – каркас, на который натягивалась плотная грубая ткань. Сверху оставляли своеобразное отверстие – окошко, при желании можно было его закрыть. И тогда в фургоне образовывался полумрак. В глубине телег, подальше от входа нагромождались вещи, остальное место оставалось для пассажиров или для живности. Внутри фургонов спокойно могло разместиться человек десять, не мешаясь друг другу.

Моими спутниками оказались девушка лет 18 с отцом, бабушкой и дедушкой. Все семейство поначалу косилось на меня, все мои ухищрения по приданию себе свойского вида не сработали, одна только старушка оказалась на редкость боевая: тут же распорядилась кто где будет спать и за что отвечать в походе. Я, не обращая на их суету никакого внимания, уселась на краю телеги, свесив вниз ноги. Так мне предстояло провести много дней.

Когда все устроились беготня и копошение по обозу сменилось мирным посапыванием. Люди досыпали свой утренний сон.

Как в поезде, подумала я.

Так прошел первый день пути. Под вечер все, кто хотел, выспались, и когда наступило время останавливаться на привал и ночлег, начали понемногу знакомиться и общаться.

Первой ко мне обратилась бабка. Грохоча сундуками, она вытащила из груды скарба одеяла на ночь и припасы для ужина. Позже, я узнала, что первые два дня все кормились тем, что взяли с собой, потом эта обязанность ложилась на всех по очереди, но уже с запасами торговца-хозяина каравана.

Вместе с ее внучкой и под ее чутким руководством я молча помогла ей. Девушка искоса глядела на меня, но заговорить первой явно стеснялась, а я упрямо молчала, не зная, нужны ли мне эти знакомства. Возможно, для меня удобнее и проще было бы не общаться.

Так продолжалось до тех пор пока не последовало поручение найти родственника и передать ему что-то. До этого я сжав губы выполняла все просьбы и указания наглой старушенции, думая что знакомиться ближе я точно не хочу и соображая, куда бы от них деться, но услышав очередной приказ, я вежливо но твердо ответила, что для этого у нее есть внучка, которая наверняка лучше меня знает как этот самый родственник выглядит.

И приготовилась к защите.

На удивление, после моей тирады бабка не превратилась во врага, а широко улыбнулась, как – будто я внезапно стала самым близким и родным ей человеком. Претензий и указаний больше не было, и мы мирно просуществовали весь оставшийся путь.

В тот же вечер, видя, что теперь я стала как родная их атаману, все семейство активно начало общаться и оказалось довольно приятным. В первый же вечер я узнала, что едут они в село недалеко от Тарвина. Там живут отец и дочь. Мать умерла прошлой весной, вот они и решили, что всем надо держаться вместе и поехали за дедом и бабушкой. То ли мама была таким же атаманом, и в семье не хватало начальника, то ли просто женской руки.

Отец девушки был на редкость спокойным человеком, имел свое большое хозяйство и неплохо жил, благодаря чему, его дочь была весьма завидной невестой. Небольшого роста, он по обыкновению садился в сторонке и наблюдал за всем происходящим, предпочитая не принимать ни в чем участия.

Бабушка зажигала все вокруг. Я так и не узнала, как ее звали, так как ни разу не слышала, чтобы кто-то назвал ее по имени. Сама я почему-то тоже очень быстро стала звать ее бабушкой. Бойкая, подтянутая, с огромным колышащимся бюстом и круглым добродушным лицом, она буквально излучала из себя энергию всей семьи. Руководя и помогая, а также влезая и советуя.

Дед очень подходил своей жене, такой же бойкий и расторопный, вечно смеющийся и отпускающий шутки – прибаутки. Вместе, они вносили жизнь в опустевшую без жены и матери семью.

Девушка была настоящей красавицей – светлые волосы в длиннющей косе и синие глаза на пол лица, кожа бледная и очень тонкая. Казалось, надавишь ей на щеку, и синяк останется. Все звали ее Таюшей. Дома ее дожидался жених, к которому она стремилась вернуться, и это служило поводом нескончаемых подколов. Бабушка сказала, что со всеми женихами сама разберется, и мне тут же стало жаль девчушку.

Так прошло два дня.

Я спала, ела, тряслась в повозке, глазела по сторонам на бегающих детей и неторопливых взрослых, точила лясы то с бабулькой, то с внучкой, то с ее дедом. Они не спрашивали ни о чем меня. Бабушка первой задала вопрос откуда я и по моему уклончивому ответу поняла, что спрашивать не стоит. Отныне тема была закрыта. Поначалу, они долго с удивлением разглядывали меня, мои кроссовки и сумку, которую я запихнула в самую глубь, подальше от всех, потом привыкли.

А вокруг бурлила и расцветала новая жизнь. Шла середина мая, солнце днем уже не просто грело, а иногда весьма припекало, размаривая людей и лошадей, шедших и так медленно. Поля, расстилавшиеся ровными зелеными рядами, сменялись негустыми рощицами со свежей зеленью, в которых можно было оглохнуть от пения птиц. Ошалелые огромные переливающиеся жуки то и дело залетали в повозки, ударяясь о стенки, не в силах найти выход наружу. И воздух! Воздух был таким, что его можно было есть, столько ароматов он в себя впитал. Нигде больше, ни за городом, спрятавшись от машинной суеты, ни на морях, загорая на горячем песке, я больше не встречала такой силы в легком дуновении ветерка. Такой жажды жизни, как в ту весну.