Псу надоело слушать язвительный монолог, утоливший жажду и довольный собой, он улегся на камни в тени Славиной фигуры, отвернул морду и тяжело задышал, вывалив язык набок.

Владислав вздохнул: — Ничерта-то ты не соображаешь, приспособленец хренов. Ладно… — он с хрустом потянулся и зевнул — Как любит говорить моя женушка — валить отсюда надо! Ты как хочешь, а я пойду, поищу пожрать и буду собираться наверное. — Он подтянул семейники и неспешно побрел обратно к импровизированному лагерю.

Мопс, заинтересовано вскочил и перепрыгивая с камня на камень бодро побежал следом.

— Мы-то вот с тобой уже свалили, как видишь… — Невесело усмехнулся Владислав Андреевич, когда они вернулись к валяющемуся на берегу нехитрому скарбу. Теперь при наличии живого слушателя, он размышлял вслух.

— Свалить-то свалили, хоть и не хотели. Да только, глянь, как оно вышло. Не нужны мы тут никому, получается. Как и ожидалось, не нужны. Таньку бы сюда. Она всё убраться из России мечтала, на юг хотела, в теплые страны. Вот посмотрел бы я на неё сейчас. Она-то дура, насмотрится вечно херни всякой по телевизору и думает, что всё про жизнь знает. Думает, если тепло и море, как в Греции, например, так там и работать совсем не надо, всё само растет и в рот падает. А в жизни-то оно не так. В рот само ничего не торопится. Да морда?

Мопс склонил голову на бок, и было не понятно согласен он приведенными тезисами или нет.

— Так, что и отсюда тоже валить надо! — наставительно добавил Владислав. — Вот щас соберем монатки, — попаданец оглядел раскиданный по округе мусор- и двинемся потихоньку. Может тут земля в двух шагах, а мы уж помирать собрались. Да? Дело говорю? То-то же! Может и тебя сразу есть не придется. — успокоил он пса.

Еще раз окинув взглядом окружающий пейзаж, невесело кивнул собственным мыслям и добавил:

— Хотя согласен, верится с трудом.

Солнце стояло в зените и жарило нещадно. В халате, с накинутым на голову капюшоном, Владислав пытался восстановить в памяти загадочные события прошлого вечера и заодно перебирал имеющиеся в наличии вещи.

В куче, вываленной ночью из ведра, валялись две банки из-под тушенки (И зачем, спрашивается, нырял за ножницами? Острыми кромками банок резать вены куда как проще).

Сетчатая авоська с четырьмя наполовину сгнившими луковицами; в одну из них, выглядевшую чуть посимпотичней остальных, Слава, морщась, впился зубами. Голод — не тетка.

И далее:

Розовая женская одноразовая бритва;

Флакон из-под шампуня, с запахом ванили;

И здоровый полиэтиленовый свёрток, который прижимал всё это ко дну ведра, во время падения в воду.

Развернув пакет с логотипом "IKEA", Слава, вдруг, сипло расхохотался. Смех вышел нервный и совсем не веселый.

— Слышь, свин! Нет, ты только глянь! — воскликнул он, поворачиваясь к собаке.

— Мне тут жена завтрак с собой завернула! Заботливая, мразь!

В пакете, припрятанном почти на самом дне ведра, оказалась знакомая белая эмалированная кастрюля, украшенная по бокам узором из красных ромбиков.

В кастрюле покоились намертво пригоревшие макароны. Точнее не совсем намертво. Попав в соленую воду, за сутки они отмокли от днища и теперь лежали в пакете разбухшим коричнево-серым блином. Пахла вся эта серая масса довольно мерзко. Смех Владислава пресекся. В висках запульсировала кровь. Он побагровел.

— Этож как… — Владислав закашлялся. Набрал побольше воздуха и попробовал еще раз.

— Этож чем… сука, как… надо было заниматься… что бы забыть, что у тебя, тварь, кастрюля на плите? А?! — голос его окреп и истерической ноткой пошел вверх.

— Да так чтобы вода успела выкипеть, а кастрюля гореть начала!! — он уже не говорил. Он визжал.

В глазах заколыхалась знакомая красная муть. Как будто тонкая кровяная пленочка мешала отчетливо видеть.

— Да это ж какая вонища в квартире стояла! Неужели и тогда ЕЙ не до того было?!!

Он повел по сторонам диким взглядом, будто ожидая, что сейчас ему кто-то немедленно ответит на все его возмущения. Пес буркнул, поджал то, что у него считалось хвостом, и отбежал от греха подальше.

Сердце Владислава билось всё быстрее. Грудь уже ходила ходуном. Дыхание с шумом вырывалось из ноздрей. Пальцы скрючились. Он чувствовал, как мышцы лица сморщились в какую-то гримасу, причиняя ощутимую боль.

Краем сознания Слава понимал — творится что-то совсем плохое. Учащенный пульс бухал в кадыке и висках. Черная отчаянная, иррациональная, не управляемая злоба затапливала его сознание.