— Я также призываю Бога Свободы! — вскричал он, немного придя в себя и снова вскакивая. — Разве он может позволить таким людям, как они, стать жертвами деспотизма? — Мадзини и тем более — Тюрр-рыцарь — самые храбрые, лучшие, прекрасные из моих офицеров!

Никто из тех, кто хоть раз видел генерала Тюрра, не стал бы подвергать сомнению те высокие слова, которыми Кошут отозвался о нем. И его дела, совершенные после этого, только подтверждали этот хвалебный отзыв.

Таким образом, сведения, сообщенные Розенвельдом, были подтверждены этой ужасной телеграммой.

Граф сообщил их вовремя. Если бы он задержался, и Кошут с капитаном Майнардом были уже на пути к Дувру, предупреждение пришло бы слишком поздно — слишком поздно, чтобы спасти их от попадания уже следующей ночью в гости к Луи Наполеону, в одну из его тюрем.

Завернутый в богато вышитый халат, в колпаке с кисточкой, небрежно надетом на голову, — ноги его были в полосатых шелковых чулках и марокканских шлепанцах — благородный патрон Свинтона сидел в своей библиотеке.

Он был один, разделив свое одиночество лишь с сигарой — одного из лучших сортов, от vuelta-de-abajo [70] .

Некоторая тень на его лице говорила о том, что он был чем-то огорчен.

Но это была лишь легкая тень, которая не говорила о серьезной неприятности. Это было не более чем сожаление о том, что Лайошу Кошуту удалось спастись от сети, которая была специально для него расставлена, согласно собственной идее его светлости.

Его светлость, вместе с другими служащими короне заговорщиками, ожидал многого от бунта в Милане. Используя изощренные и хитрые приемы, они организовали это восстание-обман, в надежде, что удастся схватить и бросить в тюрьмы великих лидеров национальных движений.

Но проект провалился благодаря излишней перестраховке с их стороны. Проект был словно ребенок, у которого благодаря хорошему уходу слишком быстро выросли зубы, и прежде чем он достиг зрелости, его «родители» вынуждены были отказаться от него.

Венгерские полки были слишком быстро разоружены, и тем самым арест видных руководителей революций был поставлен под угрозу. Были расстрелы и казни на виселицах — массовые убийства участников восстания. Но жертвами стали отнюдь не крупные фигуры революционеров, настоящие лидеры спаслись.

«Неуловимый» Мадзини сумел удивительным, почти мистическим образом спастись, так же как и рыцарь Тюрр. Благодаря неким электрическим сигналам, против которых бессильны даже короли, Кошут был спасен от тюрьмы. Таковы были мысли огорченного патрона Свинтона, пытающегося понять, почему его дьявольский план провалился.

Его антипатия к венгерскому лидеру была двоякой. Он ненавидел его как политического соперника, того, чья доктрина была опасна для королей — «помазанников Божиих». Но он таил в себе и другую ненависть против Кошута, ненависть, которая имела личную природу. За оскорбление и шпионаж Кошут потребовал у его светлости извинений. Это требование было передано в персональном послании, которое составил человек, слишком влиятельный, чтобы оставить послание без внимания. Пришлось извиниться.

Немногие знали об этом инциденте между экс-диктатором Венгрии и высокопоставленной особой. Но об этом знает и помнит автор романа, а также сам Его светлость, который с горечью вспоминал об этом вплоть до своей смерти. Нынешним утром ему было обиднее, чем когда-либо, поскольку он потерпел неудачу в своем плане мести, и Кошут был все еще жив.

Были обычные статьи, выданные газетами, со стандартными обвинениями в адрес прославленного изгнанника. Он был представлен как преступник, который не осмелился показаться на арене восстания, но поддержал его из своего безопасного убежища в Англии. Его называли «революционером-убийцей».

На какое-то время этот ярлык прилепился к нему, но ненадолго. В очередной раз на его защиту встал Майнард со своим острым пером. Он знал правду и не стал молчать.

И он действительно сказал правду, в ответ на язвительное замечание анонимного клеветника, назвав последнего «убийцей за столом».

В итоге репутация Кошута не только не пострадала, но и в глазах настоящих джентльменов стала более чистой, чем когда-либо.

Это было тем самым огорчением, которое разогревало ненависть его светлости, когда он курил свой «императорский» табак. Влияние никотина постепенно успокоило лорда, и тень ушла с его лица.

Тем более что у него все же был повод чувствовать себя триумфатором — не в войне или дипломатии, но зато в той области, где правит Купидон. Он думал о многих мимолетных победах, которых он достиг, а когда вспоминал о том, что теперь стар и беспомощен, утешал себя мыслями об известности, деньгах и власти.

Но более всего его мысль останавливалась на самой последней и самой свежей интрижке, романе с женой его протеже, Свинтона. Он имел все основания считать это успехом, и, приписывая победу своему личному обаянию — в которое странным образом верил, — он продолжал курить свою сигару в состоянии блаженства и удовлетворенности.