Стал присматриваться к сусликам. Выскочит на волю какой-нибудь хозяин норки, мордочкой повертит, увидит нас и – превращается в столбик, но глаза отчаянно сверкают на солнце. Поближе подойдешь, иной мгновенно уныривает в свое надежное убежище, а за ним – стрелой его хвостик. Другой, смельчак, подпустит тебя очень близко, повертит мордочкой, но, воинственно распушившись, убежит в траву или скроется в норке.

Мне представилось, что я иду один, и мне захотелось летать. Я стал размахивать руками, подпрыгивать, поднимая голову к небу с его чистыми, яркими красками, желтым, созревшим солнцем. Я увлечено размахивал руками, приплясывал на цыпочках, но внезапно вспомнил, что со мной рядом идет дедушка. Мне стало стыдно, я тайком взглянул на него. Он шел чуть впереди и смотрел под ноги. "Какой хитрец, – подумал я. – Все видел, но притворяется".

Может быть, дедушка видел, а может быть, и нет. Он молчал. Он был мудрый человек, поэтому, наверное, и молчал; мудрецу не к лицу говорить обо всем, что он видел и знает.

Мы приметили вдалеке дым. Оказалось – свалка, на которую свозили мусор из близлежащих селений. Горела бумага, резина, опилки, стоял крепкий запах гари. Черный и белый дым широко застилал лазоревое небо, крался к высокому солнцу. Дым, вообразилось мне, воздвигал стену между нами и бескрайним чистым полем, за которым угадывался лес.

Стало очень грустно и досадно, что мы увидели в чистом поле свалку.

Мне показалось, что дедушка посмотрел на меня своим неизменным едва приметным прищуром, хотел что-то сказать, но только лишь поводил языком по нестриженому, уже завернувшемуся на губу белому усу, потом сомкнул губы и молчком продолжил путь.

Сначала шли быстро. Когда же дым скрылся за бугром, усмирили ход. Дыма не было видно, но я чувствовал себя нехорошо. Солнце уже пекло. Прилегла трава, суслики не показывались, затаившись в норках. Обжигало пятки. Мы присели на бревно отдохнуть.

Дедушка сказал, смахивая ладонью с красного лица змейку пота:

– Славно здесь… вдали от свалки.

– Ага.

Мы слушали прилетевший из соснового леса ветер. Он катил по тропе комки сухой травы, вскидывал ввысь бабочек, невидимой гребенкой расчесывал косматые пряди зеленых полей. Мы смотрели на тропу, а она входила в лес и пропадала в нем, прячась от зноя между высоких, раскидистых сосен. Почему-то ни о чем не хотелось думать и говорить, а просто сидеть и смотреть вдаль. В сердце установился грустный покой.

И незаметно ко мне пришло новое, раньше не посещавшее меня чувство – чувство понимания всего того, что я видел и слышал: и тропы, и неба, и леса, и солнца, и дедушки, и ветра, и самого себя.

– Вот так я хочу, мои родные, чтобы было в жизни каждого человека, – неожиданно сказал дедушка.

– Как, дедушка, так?

– А вот так, внук, как здесь, в поле, вдали от свалки. – Он помолчал. – Я старый, скоро, поди, умру. А вам, моим детям, внукам и правнукам, жить да жить. – Дедушка стал потирать свои мозолистые загорелые ладони, и я понял, что он волнуется. – Любите, крепко любите эту землю. Она – ваша. Вы обязательно должны быть на ней счастливы. А иначе зачем столько моих товарищей полегло на войне, зачем страдали люди, боролись за лучшую жизнь. – Он закрыл глаза и какое-то время молчал, глубоко вдыхая горячий воздух полей и лесов. – Мало ты у нас бываешь, Петр. В городе что за жизнь? Маета! – потрепал он мои волосы.

Мы снова шли – лесом, полем, но куда? А может, все приснилось мне?

Мы страдали от жары. У дедушки росли на кончике носа большие капли пота. Он разгорелся, словно в бане, но внешне мало переменился: на все пуговицы была застегнута неопределенного цвета застиранная рубашка с накладными военными карманами, туго был затянут в поясе сыромятным ремнем. Не скидывал он тяжелых кирзовых пыльных сапог.

– Фу, жарища проклятая! – постанывал я все громче, как бы исподволь упрекая дедушку за те мучения, которые он нежданно-негаданно на меня свалил. Но он молчал и неторопливо шел.

Слои горячего, жаркого воздуха ломали перед глазами горизонт и деревья, и там, вдалеке, воображалось, все растаяло и морем плыло на нас. Поля казались бесконечными. Только по правому плечу виднелись зеленовато-синие ангарские холмы, и они в этом знойном, немилосердном поле были желанными. Я невольно клонился вправо, заходил с дороги в пшеницу, но секущие стебли и твердые комья земли вынуждали меня сойти на мягкую землю колеи. Мучительно хотелось пить и есть.

Неожиданно тропа повернула вправо, и я улыбнулся. Вскоре лица коснулось дуновение с запахом пресной холодной воды, рыбы, сохнувшего на берегу ила и густого тенистого леса. Холмы становились ближе, наливались молодым зеленым цветом. Громко вскрикивали чайки, улетали к воде. Я не выдержал – побежал, взобрался на высокий бугор и мне хотелось крикнуть: "Здравствуй, моя прекрасная Ангара! Здравствуй, свежесть! Здравствуйте, изумрудные холмы! Здравствуй, плеснувшая хвостом рыба!"

Дедушка медленно поднялся ко мне и сказал, рукавом смахивая с распаренного лица пот:

– Вот она, внук, наша Ангара-матушка, жива-здорова. По европам я прошел, а такой красавицы реки не встретил.

Мне после нежного "матушка" подумалось, что Ангара – живая женщина, она может думать и чувствовать.

– Долгонько, Петр, она ждала нас. Гляди, сколько припасла свежести, блеска да света.

Я живо сбросил на траву рубашку и брюки, осторожно вошел в холодную воду. Постоял по щиколотку в ледяном, но желанном иле. Шагнул глубже – вода щекочуще обвилась вокруг меня, а возле подбородка и глаз засияли блики и лучи. За шею игриво цеплялись щепки и кора. Я оттолкнулся от каменистого дна и неспешно, без взмахов и плеска поплыл.