Я машинально взглянула на крысиные хвостики и прикусила губу. Да, он не успеет, если только я ему не помогу. Если не отыщу хороший кусок мяса (лучше — коровью тушу) и не дам вдоволь напиться. Раз уж он два месяца жил на подножном корму, из последних сил пытался сломать клетку, когда даже мне было ясно с первого взгляда, что это попросту невозможно… ярился, метался, каждый раз падая без сил, но все равно не сдавался… значит, и тут должен суметь. А как он смотрел на площади вчера, как странно смотрел… как король, как император, осужденный на казнь, но не имеющий права показывать свою слабость. Нет, он явно не сдастся и сейчас. Прирожденный боец. Настоящий воин. Упрямец и страшный гордец. Так что он просто не может сдаться, когда самое трудное осталось позади. Да если еще и я немного помогу, то и вовсе уйдет без лишних дырок в бархатной… а она действительно оказалась бархатной… шкуре.

Я осторожно погладила сухие ноздри и, настороженно прислушавшись к царящей снаружи тишине, спустилась вниз. Там мигом углядела рядом с конской поилкой внушительных размеров ковш (как раз то, что надо!) и, от души зачерпнув из стоящей рядом бочки, сноровисто взобралась обратно. Конечно, для этого пришлось воспользоваться лестницей и изрядно напрячься, но я, слава Двуединому, достаточно пришла в себя, чтобы осилить это небольшое упражнение. После чего обильно смочила ему губы, стряхнула несколько капелек на вывалившийся язык, но ответа не дождалась и ненадолго задумалась. Минуты три мучительно колебалась, но потом, в конце концов, приняла разумное решение и, оставив ковш перед неподвижной мордой, выбралась через слуховое окно на крышу, откуда со всей возможной скоростью помчалась к окраинам, на ходу прокручивая в голове возможные сценарии.

Сейчас солнце почти в зените, времени у меня — с гулькин нос, пока заботливый трактирщик не пойдет проверять испуганную вчерашними событиями постоялицу. Правда, мое нежелание выходить за дверь и отзываться на оклики снаружи может списать на страх перед тем озабоченным дураком, но вдруг нет? Надо, надо поспешить, — повторяла я, опрометью несясь по покатым крышам и распугивая голубей. Очень надо поспешить, пока еще есть крохотный шанс сохранить неприкосновенной легенду. Тогда и деньги спокойно заберу, и одежду сменю, и мяса раздобуду для валяющегося в беспамятстве оборо… нет, просто тигра. И даже смогу еще наверстать упущенные возможности, а потом спокойно скрыться из виду и продолжить путь на восток. Только бы милейший господин Дрыга не надумал нанести мне визит раньше времени. Только бы не приперся спозаранку с готовым завтраком и заверениями в своей благонадежности. Только бы мне снова повезло…

Попасться кому-нибудь на глаза я не боялась: в наше время люди, хоть и верят в Двуединого, хоть и тянутся душою к небесам, но на деле редко когда отрывают взгляды от грешной земли. И редко когда утруждают себя поднять глаза выше перепачканной мостовой. Да и как их поднять, есть чуть зазеваешься, и кто-то мигом свиснет твой кошелек? Или споткнешься на ровном месте, завалившись самым нелепым образом под злорадный хохот соседей и вездесущей детворы? Нет, господа хорошие, большинство из вас не рискнут задирать голову на мимолетно проскочившую поверху тень. Даже среди белого дня. Даже ради такого счастья, как лицезрение стройной фигурки, затянутой в соблазнительно обтягивающий шелк. Пожалуй, лишь малые дети да городские сумасшедшие соизволят проводить меня изумленными взглядами. Ну, да их я не боялась, ведь кто в здравом уме поверит безумцу?

Бесшумно проскочив на знакомую крышу, я припала к черепице и чутко прислушалась. Тихо вроде? Никто не буянит? Не колотит в запертую дверь, требуя отчета и сатисфакции?

Действительно, тихо. Переведя дух, я спрыгнула вниз, молниеносно разделась, поспешно затолкала улики в дорожный мешок, умылась холодной водой, переплела косу, попутно выдергивая из волос прицепившиеся соломинки. Нацепила потрепанный плащ поверх пропыленного дорожного костюма и, рассовав по карманам все оставшиеся сбережения, на цыпочках выбралась в коридор.

— Доброе утро, дядюшка трактирщик, — присела я, наткнувшись на лестнице на озабоченного Дрыгу.

Тот окинул меня цепким взглядом, но почти сразу добродушно усмехнулся.

— Да полдень уже, красавица. Солнце давно встало. И долго же ты спала!

— Как, полдень?! Мамочки… но я… вчера я так испугалась, — поежилась я, жалобно оглядываясь в поисках перебравшего ночного «визитера». — Всю ночь опять не могла уснуть… а когда сумела, все какие-то ужасы снились… спасибо, что выручили, дядюшка! Не знаю, как бы выжила! Спасибо большое-пребольшое!

— Да что уж там… а ты куда нынче собралась?

— Семена купить матушке, — потупилась я. — Где ж еще набрать хорошие, как не на ярмарке?

— А не страшно одной-то?

— Страшно, — из моей груди вырвался долгий вздох. — Да больше некому в город идти — одна я у нее осталась. Вот и приходится… извините, я пойду, пока еще остались лавки. И так много времени прошло, наверняка почти все раскупили.

Я снова присела, вежливо подметя плащом грязный пол, и, зябко передернув плечами, проскользнула мимо.

— Эй! — догнал меня голос Дрыги. — Если заблудишься, ступай в ближайший трактир и скажи, что я за тебя поручился, слышишь? Доведут, куда надо. А до темноты не гуляй — народу лихого много понаехало. Как бы не обидели!

— Спасибо, дядюшка. Так и сделаю, — смиренно опустила я глаза, еще раз присела и торопливо ушла, стараясь пониже натянуть капюшон: проклятое полнолуние уже через два дня, время неумолимо бежит прочь. Значит, скоро опять начну метаться, как беременная кошка. Значит, у меня не сегодня-завтра наверняка снова начнут меняться глаза. Маска не поплывет, конечно, лицо я не потеряю. Ну, до конца не потеряю, хотя и могу в забытьи слегка поменять себе внешность. Но вот глаза — это мой рок. Они станут немного больше, пронзительнее, начнут привлекать ненужное внимание. Я уже успела подметить, когда смотрелась сегодня в воду — заблестели, гады, как у всамделишнего оборотня, заискрились, налились нездоровым светом. Да еще и белки начали темнеть, чего раньше никогда не случалось.