Толпа гудела и взволнованно перешептывалась. Многие охотно бросали деньги в специально отведенный мешочек, который держал в руках один из подручных Ригла. Раздались первые одобрительные выкрики. Зазвенели медяки, пару раз мелькнули даже серебрушки, а потом вроде и золотой проскочил. Кто-то снял с пальца и бросил в благодарность за удивительное зрелище недешевое колечко. Дети восторженно визжали на руках у родителей. Мужчины гордо оглаживали усы, наблюдая за избиением. Женщины бледнели и кусали губы. Но большинство так и не решилось смотреть эту показательную порку до конца, а, пряча глаза и несильно вздрагивая от звуков ударов, стыдливо устремилось прочь. Может, не выдержав кровавого зрелища. А может, не в силах чувствовать на себе пронзительный взгляд упорно молчащего оборотня.

Я вдруг до боли сжала кулаки, мысленно проклиная весь этот день, дурацкую площадь, этот мерзкий запах горелой плоти, что до сих пор комом вставал в горле. Весь этот дрянной город, который сломал мои прежние планы. Чужой смех, что все еще раздавался за спиной. Искаженное ненавистью лицо палача, терзающего запертого в темной клетке, обреченного зверя. Ненавидя в ответ. Пылая гневом и диким бешенством от творящегося там изуверства. Тяжело дыша и с трудом справляясь с собой, с белым от ярости лицом и с прикушенной до крови губой.

ТАК не должно быть. Так неправильно. Это страшно. Чудовищно. Гораздо более чудовищно, чем возможные смерти от чужих зубов и когтей. Потому что звери убивают без злости. Без ненависти и жажды мщения. А то, что творили оставшиеся позади существа, было в сто раз хуже. Ведь, в отличие от любого оборотня, они отлично понимали, что происходит. Радовались этому, жаждали продолжения. Им нравилось убивать, мучить и жечь, нравилось слышать чужой крик боли и отчаяния. Их несказанно злило, что проклятый зверь неожиданно заупрямился, и они горели настойчивым желанием вырвать у него хотя бы жалкий стон… о-о-о, воистину на это способны только люди!

Я заставила себя идти прочь, не оглядываясь, но нервно кусая губы и нехорошо сузив горящие глаза. Да, я ушла, позволив им творить все, что заблагорассудится. Но одновременно твердо зная, что найду способ это остановить. Любой ценой, но сумею. Даже если долгожданная свобода для уставшего и замученного до полусмерти оборотня будет значить всего лишь милосердный удар в сердце.

Едва Тирилон погрузился в темноту, я без промедления выскользнула на крышу и легкой тенью помчалась по известному маршруту. Я нигде не задерживалась и не сомневалась — у меня было время все обдумать и тщательно взвесить. Оставалось только воплотить принятое решение в жизнь, а для этого требовалась спасительная темнота, отсутствие посторонних, поддержка самого оборотня, мой амулет и хотя бы полчаса времени.

Нужный двор я нашла быстро и тут же убедилась: Ригл не спешил покидать присмотренную таверну. Думаю, сегодня он получил не самую плохую выручку за устроенное представление, однако завтра, когда о его трофее будет знать уже весь город, народу на Круглую площадь соберется в два, а то и в три раза больше. Люди уже не будут бояться, как этим утром, они станут жаднее, наглее и любопытнее, чем сегодня. Захотят сами убедиться в том, что оборотень настоящий. Потрогать руками, подразнить, с наслаждением и сладким холодком ужаса почувствовать его неподдельную ярость, когда сквозь прутья его снова будут тыкать больно жгущимся жезлом. Они будут ждать его крика, жадно искать в его глазах отголоски немыслимой боли, которую причиняли охранные заклятия и прут палача. И когда-нибудь выдержка ему изменит. Когда-нибудь он разомкнет челюсти и сделает им подарок. Или же просто умрет, но даже смертью своей принесет предприимчивому дельцу баснословную прибыль.

Я намеревалась не дать этому случиться. Собиралась остановить их. Испортить им завтрашнее удовольствие. Поэтому, убедившись, что телега с пленником стоит на прежнем месте, а памятные громилы отправились пить пиво и заново хвастаться своими победами, спрыгнула с крыши и бесшумно приблизилась к клетке.

Я умею двигаться так, чтобы не потревожить даже чуткого сверчка, умею скрадывать шаги и стелиться по земле невесомой тенью. Умею быть незаметной и легкой, как лунный свет в беспросветной темноте ночи. Однако когда я подошла и осторожно откинула серый тент, оборотень уже был во всеоружии — сидел у самой решетки, зло сузив глаза, легонько постукивая по лапам кончиком хвоста, грозно приподняв верхнюю губу и насторожившись, как перед броском. Смотрел на меня без особого удивления, холодно оценивал и… чего-то ждал.

Если он только кинется на прутья, у меня ничего не выйдет. Если зарычит или потревожит заклятия на клетке, сюда сбежится вся таверна. Если я хоть немного ошиблась в нем, мне несдобровать. А уйти отсюда быстро будет довольно трудно — до крыши добрых три человеческих роста, стена отвесная, деревянная, без окон и удобных карнизов. Времени растить когти и стальные жилы, как в сокровищнице, у меня просто не будет. А перескочить высоченный забор с острыми крючьями наверху без травм не сумеет даже оберон. Так что я страшно рисковала, придя сюда одна, без оружия. Да еще не запасшись нужным, как воздух, золотом, ради которого, собственно, и явилась в эту клоаку.

Оборотень молчал.

Я перевела дух и, приложив палец к губам, внимательно осмотрела дверь. Плохо: сталь честная, добротная, петли литые и явно усиленные заклятиями. Просто так не перерубишь и не проткнешь насквозь. Даже с моими талантами. С прутьями, судя по всему, та же история. Но на пробу я все-таки рискнула коснуться одного из них кончиком пальца. Осторожно поднесла, попыталась просунуть внутрь, стараясь не думать о том, что кое-кто может его просто-напросто откусить, но полностью уверенная в том, что магия на меня не действует… и вздрогнула от крохотной, сорвавшейся в мою сторону искорки. Удивленно распахнула глаза, поспешно отдернула руку, но все равно не успела — проклятая капелька коснулась кожи самым краешком. Всего чуть-чуть, боком, едва задела, мерзавка. Но у меня от внезапной и совершенно дикой боли невольно вырвался судорожный вздох, на глаза набежали слезы, а ладонь на некоторое время просто отнялась. Боже… как же больно!!!