Но мадемуазель отмахнулась от своих прав, нетерпеливо пожав плечами. Она повернулась к остальным, с благодарностью кивнув Джиму.

– Вы получите ответ, мосье Ано, – сказала Бетти. – Похоже, теперь даже самое сокровенное будет вытащено на свет божий. Но я повторяю, что эти письма вам не помогут. Прошу вас, мосье Беке.

Нотариус подошел к Ано и встал рядом с ним.

– В спальне мадам, между ее кроватью и дверью ванной, – начал он, – стоял сундучок, где она хранила не особенно важные документы вроде старых оплаченных счетов, которые тем не менее не считала разумным уничтожать. После смерти мадам я забрал сундучок в свой офис, разумеется с согласия мадемуазель, намереваясь просмотреть на досуге бумаги и порекомендовать уничтожить ненужные. Однако у меня было много дел, и я смог открыть сундучок только в пятницу шестого мая. К своему удивлению, сверху я увидел пачку писем с уже выцветшими чернилами, перевязанную лентой. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что эти письма в высшей степени личного характера, с которыми нотариусу мадемуазель абсолютно нечего делать. Поэтому в субботу утром я вернул их мадемуазель Бетти.

Мосье Беке с поклоном вернулся на прежнее место, а Бетти продолжила повествование:

– Я отложила письма, чтобы прочитать их после обеда. До того я никак не могла уделить им внимание. В то утро мосье Борис выдвинул против меня обвинение, и во второй половине дня меня вызвали в офис магистрата. Как вы можете понять, я была не то чтобы испугана, но расстроена этим обвинением, и потому только поздно вечером занялась письмами, да и то лишь для того, чтобы отвлечься. Но, взглянув на письма, я сразу поняла, что их нужно уничтожить. На то были причины, объяснять которые… – ее голос дрогнул, – по-моему, было бы святотатством. Они содержали переписку моего дяди Саймона и миссис Харлоу в период ее несчастливого брака с мосье Равьяром и раздельного проживания с ним. Некоторые представляли собой длинные послания, а другие – всего лишь записки, нацарапанные в свободную минуту. Это были письма… – Бетти снова осеклась и продолжала почти шепотом: – письма любовников, касающиеся самых интимных вещей. Несомненно, их было необходимо уничтожить. Но я решила сначала прочитать письма на случай, если в них было что-то, о чем мне следовало знать. Вечером я прочитала и сожгла значительную часть, а остальные дочитала и уничтожила в воскресенье утром. Вскоре явился мосье комиссар, чтобы опечатать комнаты. Пепел, который вы видите в очаге, мосье Ано, – то, что осталось от писем, сожженных в воскресенье.

Бетти говорила с простотой и достоинством, вызывавшим симпатию у слушателей.

– Мадемуазель, я всегда не прав по отношению к вам, – виновато произнес Ано. – Я все время принуждаю вас к заявлениям, заставляющим меня стыдиться и делающим вам честь.

Джим был вынужден признать, что Ано, когда хотел, мог быть изысканно вежливым. Но, к сожалению, его вежливости не хватало надолго. Детектив все еще стоял на коленях перед очагом. Принося извинения, он рылся в пепле совком, казалось абсолютно машинально. Но внезапно совок наткнулся на уцелевший клочок голубоватой бумаги. Сразу напрягшись, Ано склонился вперед и подобрал клочок. Бетти тоже слегка наклонилось, с любопытством наблюдая за ним.

Детектив выпрямился.

– Выходит, утром в воскресенье вы сожгли не только письма, – заметил он.

Бетти выглядела озадаченной, и Ано протянул ей обрывок:

– Но и счета, мадемуазель.

Девушка взяла клочок бумаги и посмотрела на него. Несомненно, это был верхний правый уголок счета. Можно было разглядеть фрагмент отпечатанного адреса, а под ним несколько обрывков слов и чисел в столбик.

– Должно быть, среди писем оказались один-два счета, – промолвила Бетти. – Я их не припоминаю.

Она вернула клочок Ано, который сел и уставился на него. Джим, стоя позади, смотрел через его плечо на сохранившиеся окончания слов и чисел. Детектив так долго Держал обрывок на ладони, что Джим успел запомнить, как он выглядит. Фрагмент наименования сверху был отпечатан заглавными буквами, слова ниже – строчными, а в самом низу находились цифры. Клочок походил на треугольник с неровной, побуревшей от огня диагональю:

– К счастью, это не имеет значения, – сказал Ано, бросив обрывок в очаг. – Вы обратили внимание на этот пепел в воскресенье утром, мосье Жирардо? – И он добавил, чтобы вопрос не звучал как сомнение в правдивости Бетти: – Всегда лучше на всякий случай получить подтверждение, мадемуазель.

Бетти кивнула, но Жирардо казался растерянным. При этом он умудрялся сохранять важный вид.

– Не помню, – признался комиссар.

Однако подтверждение пришло из другого источника.

– С вашего позволения, мосье Ано… – робко начал Морис Тевне.

– Говорите, – подбодрил его детектив.

– В воскресенье утром я вошел в эту комнату следом за мосье Жирардо. Пепла в очаге я не видел. Но мадемуазель Харлоу как раз устанавливала голубой экран перед каминной решеткой, а увидев посетителей, поднялась с удивленным видом.

– Ну что ж! – Ано улыбнулся Бетти. – Слова мосье Тевне для нас не менее ценны, чем если бы он подтвердил, что видел пепел. – Детектив подошел к ней. – Но есть другое письмо, которое вы любезно обещали показать мне.

– Аноним… – начала Бетти, но Ано быстро прервал ее.

– Нам лучше держать язык за зубами, – сказал он с усмешкой, словно давая понять, что в этом деле они являются сообщниками. – Это будет нашим маленьким секретом, которым мы, разумеется, поделимся с мосье комиссаром, если он окажется достойным того.

Ано засмеялся собственной шутке, а Бетти отперла ящик чиппендейловского секретера. Комиссар тоже хихикнул, не зная, что сказать. Зато выражение лица мосье Бекса было весьма чопорным – очевидно, подобного рода юмор не вызывал у него одобрения.