Мучительно хотелось посмотреть в упор. По телику часто показывают во всяких ботанических передачах, как растения быстро-быстро вымахивают и распускаются алым бутоном, – ну, снимают специально, по кадру в час. А здесь-то на самом деле чудеса творились. Не под носом, допустим, но под ухом. А разглядеть не получалось. Попробуй глянь в упор – тьма, серьезная такая, основательная, совсем закрыла бы все вокруг до той березы, а может, и до горизонта, которого уже коснулось солнце. Я разок дернул глазом, оценил тень и тишь перед коленями – и все понял. И продолжал держать зрачок подальше от шевеления, типа оно училка, а я домашку не сделал. Тем более что бабка так и велела – за солнцем смотреть.

Оно уже красным желтком растеклось по горизонту, подальше от бледной луны. Не успею, панически подумал я и тут же осадил: что значит «не успею»? Все от меня зависит. Сколько там до полного ухода? Три минуты, пять? Сейчас прикину, секунд за двадцать возьмусь, чтобы запас был, – и нормально.

Осталось минут семь, и все равно я чуть не опоздал. То есть поднялся на ноги и принял бейсбольную позу сильно загодя, не обращая внимания на примотанные к спине сучки, которые тут же воткнулись в кожу. Ориентируясь все тем же краем глаза, вытянул руки, одну повыше, другую пониже, – и чуть не заорал. Левой ладони будто летучая мышь коснулась, легкая и прохладная. Стиснув зубы, вернул руку на место и осторожно ощупал цветок – большой, распяленный, как лилия какая-нибудь, и с сочным лохматым стерженьком, нагло выпирающим из бутона. Интересно, какого цвета? Такие бутоны, только пластмассовые, у нас в детском кафе стоят, а не вырастают за десять минут из мерзлого суглинка в живом виде. Не зря говорят, что на кладбище все живое особенно радостно прет во все стороны.

Ай.

Холмик шевельнулся, подтверждая. Не попер, к счастью, – но у щели зашуршало и посыпалось. Я отвел глаза к прежней точке между солнцем и луной, но успел заметить, что щель вроде стала пошире.

От солнца осталась багровая тюбетейка.

Братила, десять, подумал я. Девять.

Шуршание, кажется, усилилось.

Восемь.

От тюбетейки уползли в стороны неприятно рыжие усы, да тут же и растаяли.

Семь.

Я подвел ладонь поближе к цветку. Рука ткнулась в холодный стебель – вернее, несколько жестких стеблей, сплетенных наподобие веревки.

Шесть.

Все растет, собака, вот он, уже на кулак вверх подскочил. Я нежно обхватил бутон пальцами, чтобы оторвать стебель у самых лепестков. Под ногами заурчало.

Пять.

Я так зубы себе выдавлю. Правую руку на место, к земле. Не бойся, бабка сказала, пока солнце, ничего не будет.

Четыре.

Не урчание это, а скрежет – уже громче. Стебли у земли хватаем, елки, во сплелись-то, канат почти.

Еще громче. Доски друг о друга трутся, вот это что.

Три.

Я покрепче уперся ногами. Доски землей придавлены, пока отодвинутся, потом вверх еще метра полтора. Нормально.

Два.

Взялись.

Один.

Солнце исчезло, как вода в раковине, – хлюпка не хватало. Я бережно снял бутон с венчика и одновременно сильно дернул сплетенные стебли, запоздало ужаснувшись тому, что корень не выдернется и я останусь в полной тьме на кладбище, где все так прет. Или, наоборот, выдернется – и с чем-то присосавшимся.

Но корень вынулся удивительно легко, как свечка из торта, – длинный, толстый и весь в отростках.

Бежать.

Нет, убрать сперва.

Сломать, корень в правый карман, цветки в левый, не перепутай, пробормотал я и успокоил себя и мир:

– Не боись, не перепутаю.

Но чуть не перепутал – рука с корешком сама потянулась влево, под руку с цветком, задравшую полу куртки. Мир, кажется, ахнул, но я уже продавил дурацкую силу, поменявшую мои руки местами. И уложил бутон в коробочку, впихнутую в левый карман, а корень – в тряпку, раздувшую правый.

Мир снова ахнул – или это не мир был, а холмик слева? Не смотрю, поворачиваюсь боком, два шага вот так, крабой, – развернулся – бежать.

Сейчас а-а-а-а – и на плечи бросится, понял я, и дыхание оборвалось. Я с усилием вдохнул, наддал, стараясь высмотреть корни с ямами под ногами и придерживая шапку на распухшей от натуги голове. Глупое это занятие – по ночному лесу быстро бегать.

Не случилось ни «а-а-а-а», ни ловушек. Я промахнул заброшенную дорогу, которую мы с Дилькой миновали вчера, поймал нормальное дыхание, не потерял его – и на поляну со столбом выскочил уже готовым без истерики отдышаться и оглядеться.

Полная луна сияла почти как солнце, заливая все вокруг неровными серебристо-черными полосами. Было видно, что никто за мной не гонится, что поляна пуста, что столб с белесой нашлепкой сверху стоит нетронутый и ручка ножа торчит там, где оставили. Я еще постоял, прислушиваясь. Ни ветра, ни дождя, ни шума погони. Дневные звери попрятались, ночные не проснулись, до электрички еще полчаса, а ходу до станции, бабка сказала, пятнадцать минут. И чего ж это мы с Дилькой не дошли, спрашивается. И еще спрашивается, чего ж это я Дильку чужой бабке оставил, а сам экстремальным цветоводством занимаюсь.

Это еще что. Сейчас вот пойду с амулетами беседовать.

Я подошел к столбу и рассмотрел воткнутый на уровне глаз нож. Он был чист со стороны, с которой я пришел, – значит, с Дилькой все в порядке. И с другой стороны металл сиял чистым серебром, – значит, и со мной все в порядке. Если, конечно, бабка не зря заставляла нас с Дилькой минуту держать лезвие между ладонями, моей и ее.

Если зря – то все вообще зря. И зря я бегал сегодня весь день по лесу, таскал животных, землю рыл и пугал всех подряд, начиная с себя. Разве что шоколадку Дильке не зря оставил. Ей нужнее. Она маленькая.