— Понимаешь, Начо, — продолжал он, — все очень просто. Луви по своей книжке все это объяснял и раскладывал на полу всякие вещи. Так и так: этот камушек — фабрика, это мате — машина, а эти фасолины — мы, пеоны. И говорю тебе, объяснял он нам, что тогда не будет больше ни болезней, ни чахотки, ни нищеты, ни эксплуатации. Все должны будут работать. А кто не работает, не имеет права жить. Ну я, конечно, говорю о здоровых мужчинах и женщинах. О детях, о больных и стариках речь не идет. Наоборот, говорил Луви, все, кто трудится, обязаны содержать инвалидов, детей и стариков. Так что один тачает башмаки, другой делает муку, третий печет хлеб, четвертый убирает урожай. И все, что они наготовят, хранится в большом бараке. В том бараке есть все: еда, одежда, школьные учебники. Все, чего душа пожелает. Даже игрушки и сласти для ребятишек, а это им так же нужно, как нам лошадь или сомбреро. Напротив этого барака стоит другой барак — там все это переписано, все на счету. И вот, к примеру, я прихожу и говорю, дай мне пару башмаков такого-то размера, а другой просит кило мяса, еще кто-то — унцию шоколада, а кто и куртку, потому как старая на локтях прохудилась. И каждому дают только то, в чем он нуждается.

— А если богач захочет чего-то побольше и купит себе?

— Говоришь, богач? — удивленно, но строго переспрашивает Карлучо.

— Да.

— О каком богаче ты говоришь, дурья башка? Я же тебе объяснил, что богачей больше не будет.

— Но почему не будет, Карлучо?

— Потому что денег не будет.

— А если у него они уже были раньше?

Карлучо, улыбаясь, отрицательно машет пальцем.

— Если они у него и есть, пусть не надеется, толку от них никакого. Зачем деньги, если все, что тебе нужно, берешь в том бараке. Деньги — это клочок бумаги. Да еще грязный, на нем полно микробов. Ты знаешь, что такое микробы?

Начо утвердительно кивает.

— Вот и хорошо. С деньгами покончено. Пусть дурак хранит их, если хочет. Никто ему не запрещает. Только они ему нигде уже не пригодятся.

— А если кто-то захочет взять в том бараке больше башмаков?

— Как это — больше башмаков? Не понимаю. Надо мне пару башмаков — иду в тот барак, и все в порядке.

— А вдруг кто-то захочет иметь три или четыре пары?

От изумления Карлучо перестает потягивать мате.

— Три или четыре пары, говоришь?

— Да, три или четыре пары башмаков.

Карлучо радостно смеется.

— Зачем же ему три или четыре пары, коли у нас всего две ноги?

А ведь верно. Начо это не пришло в голову.

— А если кто-нибудь придет и ограбит тот барак?

— Ограбит? Зачем? Он что, спятил? Если ему что-то нужно, он попросит, и ему дадут.

— Значит, тогда не будет полиции?

Карлучо с серьезным видом утвердительно кивает.

— Да, полиции не будет. Полиция — это хуже всего. Говорю по опыту.

— По опыту? Какому опыту?

Карлучо сгорбился и тихо, будто не желая об этом распространяться, будто прошлые эти дела он позабыл, повторяет:

— По опыту, и все тут, — и тем прекращает расспросы.

— А если кто-то не захочет работать?

— Пусть не работает, если не хочет. Посмотрим, что он запоет, когда проголодается.

— А если правительство не захочет?

— Правительство? Зачем оно нам, правительство? Когда я был мальчишкой и мы оказались на улице, с голоду помирали, мой старик выбился из нужды, потому что дон Панчо Сьерра взял его на бойню. Когда же я пошел батрачить, правительство тоже не понадобилось. И когда в цирке работал. И когда поступил на мясохладобойню Бериссо, единственно на что пригодилось правительство, это в забастовку наслать полицию и пытать нас.

— Пытать? Что это такое, Карлучо?

— Неважно, малыш, — нехотя ответил Карлучо, с грустью глядя на него. — Я это сказал нечаянно. Детям такое знать ни к чему. Вдобавок, сам знаешь, я человек необразованный.

Карлучо умолк, и Начо понял, что про анархизм он больше не заговорит. Тут пришел покупатель, взял сигареты и спички. Потом Карлучо уселся на свой стульчик и принялся молча посасывать мате. Начо смотрел на облако, размышлял.

— Ты видел, Карлучо? На пустыре Чиклана поставили цирк.

— Чиклана?

Да, сегодня там раздавали бесплатные билеты. Сходим с тобой?

— Не знаю, Начо. Сказать тебе честно, нынешний цирк гроша ломаного не стоит. Время большого цирка кончилось… — Держа мате в руке, он задумался, нахлынула тоска. — Много лет назад… — И, возвратясь к действительности, прибавил: — Наверно, плохонький, маленький цирк.

— Но когда ты был мальчиком, тоже были маленькие цирки. Ты сам разве не рассказывал мне про тот цирк?

— Да, конечно, — добродушно улыбнулся Карлучо. — Цирк Фернандеса… Но настоящих больших цирков, как в мое время, теперь нет. Пришел им конец… Их убил кинематограф.

— Кинематограф? Что это такое?

— Теперь называют просто «кино». Оно-то и убило цирк.

— Но почему, Карлучо?

— Э, ребенку это объяснить слишком сложно. Но поверь моему слову, пришел кинематограф — и все кончилось.

Он заваривает мате и возвращается к своим мыслям. На лице его появляется легкая усмешка с оттенком грусти.

— В восемнадцатом году появился Тони Лобанди… Он занял всю площадь Эспанья.

— Нет, лучше ты расскажи про цирк Фернандеса.