Уголком глаз он заметил, что мальчик огорченно опустил голову.

— Слушай, Начо, ты уж меня прости, я твой друг, но знай, что нрав у меня чертовски горячий.

Уложив заново ряд шоколадок, он, наконец, сказал:

— Ладно, Начо. Тебе уже семь лет исполнилось, надо сказать тебе всю как есть правду. Царей Волхвов нет. Все это сказки и обман. Жизнь и так печальная штука, зачем еще друг друга обманывать? Это тебе говорит Карло Америко Салерно.

— Откуда же берутся игрушки?

В голосе Начо звучало отчаяние.

— Игрушки?

— Да, Карлучо. Игрушки.

— Я же говорю, все это сказки. Ты разве не знаешь, что игрушки появляются только в башмаках у богатеньких? Когда был я во-от таким мальчонкой, цари в наши места никогда не заглядывали, только в дома богачей. Теперь ты понял? Это же ясней ясного — Царями Волхвами бывают отцы.

Начо нахмурился и стал выводить пальцем узоры на непокрытой плитами полосе тротуара. Потом взял камушек и, как бы невзначай, швырнул его в дерево. Карлучо, потягивая мате, озабоченно наблюдал за ним.

— Ладно, пора тебе знать, как обстоит дело, — сказал он наконец. — Все одна видимость. Покойный Дзанета, мир праху его, говорил — мир это тайна. И точно, он был прав.

Подошел покупатель, купил сигареты. После долгого молчания Карлучо торжественно изрек:

— Сволочная жизнь! Вот, кабы у нас был анархизм.

Начо взглянул на него с удивлением.

— Анархизм?

— Да, Начо. Анархизм.

— А что это такое?

Карлучо уселся на низенький стул и улыбнулся, задумчиво и мечтательно прикрыв глаза. Наверняка он думал о чем-то далеком, но приятном.

— Был бы здесь Луви, — сказал он.

— Луви?

— Да, Луви.

— А кто это — Луви?

В ответственные моменты, когда Карлучо собирался изложить какую-нибудь мысль, глубоко запавшую ему в душу, он менял заварку мате, двигаясь неторопливо и готовясь к своей речи долгим молчанием, — подобно тому, как, водружая статуи на площадях, оставляют вокруг открытое пространство, чтобы подчеркнуть их красоту.

— Кто был Луви? — повторил он с тем же мечтательным выражением глаз.

И, снова усевшись на низенький стул, принадлежавший когда-то его отцу, объяснил:

— Я тебе уже говорил, что в восемнадцатом году, как раз когда закончилась война, батрачил я в эстансии «Дон Хасинто», хозяйка там была донья Мария Унсуэ Дальвиар. Батрачил вместе с Кустодио Мединой. Тогда-то и появился Луви. Ты небось слышал про линьеру [127] , а?

— Линьеру?

— Они, знаешь, приезжали из-за моря с сумкой за плечами, шли пешком вдоль железной дороги. Придут в эстансию, а там для них всегда найдется еда и койка — вот так оно было.

— Значит, они были батраками, вроде тебя и Медины?

Карлучо отрицательно помахал пальцем.

— Э нет, батраками они не были. Линьера — это линьера, а не батраки. Мы, батраки, нанимались на работу по нужде.

— По нужде?

— Ну да, глупыш. Работали, чтобы деньгу заработать. Понял?

— А линьеры не работали?

— Работать они работали, да не ради денег. Никто их не заставлял.

Начо не понимал. Карлучо посмотрел на него и, наморщив лоб от напряжения ума, попытался объяснить получше.

— Линьеры, понимаешь, были свободны, как птицы. Придут в эстансию, сделают кой-какую работенку, коль захотят, а потом знай уходят как пришли. Как сейчас вижу — собрал Луви свои вещички, уложил в сумку, надумал уходить. Дон Бусто, управляющий, говорит ему — может, останешься тут, дружище Луви, работа есть, коли хочешь. Но Луви сказал — нет, дон Бусто, благодарю вас, только мне надо двигаться дальше.

— Надо двигаться дальше? Куда?

— Как это — куда? Разве не сказал я тебе, что линьеры были как птицы? Куда летят птицы? Ты это знаешь?

— Нет.

— Так слушай, что я тебе говорю, глупыш.

Он задумался, тоскуя по былому.

— Так и кажется, что вижу его, — сказал он. — Высокий, худой, борода рыжеватая, а глаза светло-голубые. На плече сумка. Мы все смотрели, как он уходит, — сперва меж домами, потом по дороге. А куда — кто знает!

Карлучо смотрел в глубину аллеи, будто видел, как Луви уходит все дальше в бесконечность.

— И больше ты его никогда не видел?

— Никогда. Может, он уже умер.