Она сомкнула пальцы, ощущая заглаженные бока и резкие грани… Асакон нельзя было приподнять, он приклеился. Но и поднос не шевельнулся. Не оторвался от столешницы вместе с камнем, когда Золотинка, напрягая кончики пальцев, потянула в полную силу. Асакон налился тяжестью; все, чего Золотинка достигла, покачнула перстень, как десятипудовый валун, который чуть-чуть накренился и опять же лег на упокоенное годами место.

Золотинка оглянулась: волшебник не выказывал чувств, Кудайка, раздвинув бесцветные губы и прищурившись, ожидал провала. Никто не проронил ни звука.

Попалась.

Пытаясь унять дрожь, Золотинка возвратилась к камню.

Вот в чем вопрос: волшебник налил Асакон неподъемной тяжестью нарочно для Золотинки?… И тогда надежды, пожалуй, нет. Или это изменчивое свойство камня? Природа всякого волшебного камня неповторима и непредсказуема. С налету его не возьмешь.

Привычная, словно бы уже врожденная последовательность упражнений Ощеры Ваги возникла в голове вся сразу, Золотинка мягко обняла камень – и мыслью и чувством. Словно это была ускользающая на сорокасаженной глубине тяжелая и сильная рыбина… Потом – невозможно сказать, сколько прошло времени – она наложила на Асакон ладони, крест накрест, двойным покровом и глянула. Слабенько-слабенько, как заплутавший в полдневной яри светлячок, разгорался Асакон. Свет этот… даже не свет, а большую насыщенность желтизны можно было различить лишь в тени наложенных ладоней. Но Асакон отвечал ей, то был ответ. Несмелый слабый ответ.

И когда она попробовала поднять камень, вскрикнула от ошеломительной легкости – рука нелепо дернулась вверх.

Она надела перстень, и он пришелся точно впору.

– Этого следовало ожидать, – пробормотал волшебник, то ли разочарованный, то ли довольный.

Кудай, перебирая губами под действием прерывистого дыхания, ожесточенно расчесывал запястье.

– Ну вот что, – задумчиво прищурившись, молвил Миха Лунь, но и потом еще помолчал, что-то соображая. – Вот что… Я, пожалуй, дам тебе Асакон. На три дня. Поиграться. Но с условием…

– Оно трудное? – спросила Золотинка с ребяческим нетерпением.

Волшебник усмехнулся.

– Совсем нет. Не трудное. Чтобы сегодняшнее волшебство сошло благополучно. Получится у меня – получится у тебя, я дам тебе перстень на три дня.

Густые Золотинкины брови сдвинулись.

– Ничего трудного, – заверил Миха. – Пустяки. Только я сегодня не совсем спокоен. Хочется иметь на своей стороне чистую душу.

– А я, учитель? – прошелестел никому словно не принадлежащий голос.

– Разумеется! – отмахнулся волшебник, не обернувшись к пустоте, где родился голос.

А Золотинка успела глянуть: ученик волшебника, и прежде не отличавшийся здоровым цветом лица, походил на какую-то сморщенную кислятину; в глазах его обнажилось нечто нутряное и потому подлинное. Но Золотинка не успела разобрать что.

– Значит, условие вот какое. Условие будет, – повторил Миха. – Что бы ни случилось во время волшебства, ты будешь желать мне удачи. Всей душой. От сердца.

– Это не трудно, – улыбнулась Золотинка.

– Совсем не трудно, – подтвердил Миха. Но не улыбнулся.

Неверное дыхание измученного ревностью Кудайки мало беспокоило теперь Золотинку. И это отнюдь не красящее девушку обстоятельство придется отметить. Неужели это нужно было ей для полноты торжества: изнемогающий душой, терзаемый завистью свидетель? Недолгий путь до расположенного здесь же, на Торговой площади, земства тем и заполнен был, что Кудайка поскакивал на своих раздерганных чувствах, несколько раз в течение самого короткого промежутка меняясь в лице и в повадке. То он шипел, издавая невразумительные звуки, и лебезящие, и угрожающие разом, то, неприступно помрачнев, намекал на некую роковую тайну, каковая (тайна) когда бы не известная твердость одного человека могла бы еще ой-ой как сказаться!… То принимался он восхвалять достоинства Михи Луня, а то и вовсе впадал в слабоумие и не стеснялся пороть напыщенную чепуху про чародейные глазки Золотинки, про коралловые губки и – особенно удачно! – белоснежные перси. На что Золотинка дико прыснула, зажавши сквозь платок рот, чтобы не оглушить смехом растерявшегося Кудайку.

Трудно ей было совладеть с собой, Кудайка со всеми его наивными заходцами вызывал у нее безудержное веселье. Она и пожалела бы измученного ревностью ученика, если бы знала, как это сделать, не расхохотавшись самым безобразным образом на втором слове.

Здание земства – нагромождение серых уступов под темными, совершенно черными на затененных скатах крышами – окружали со всех сторон низенькие лавки и клетушки; соломенные навесы лепились прямо к подножию мощных стен дикого камня. Земство высилось среди торговых рядов, как серый утес в пене взбаламученного моря; редкие, без порядка разбросанные там и сям полукруглые окна соответствовали в таком случае зияющим среди скал пещерам.

На ступенях главного входа перед зевом распахнутых дверей баламутились люди: стража держала толпу, которая целиком запрудила образованный лавками заулок. Неосторожно сунувшись в столпотворение, Кудай попятился, сердито глянул на спутницу и, дернув ее за руку, потащил в обход. Малоприметная дверца нашлась с восточной, накрытой тенью стороны земства. Они пустились в странствие по внутренним теснинам здания, однако, не заплутали, как можно было ожидать, а вышли в зал земского собрания, показавшийся после холодного мрака переходов особенно просторным.