Между тем Золотинка не теряла надежды оправдаться и лопотала свое, так что доброхоты, оставив поверженную старуху без внимания, сосредоточили неутоленное любопытство на последнем из сохранивших рассудок участнике столкновения – на Золотинке. Горестно всхлипывая, путаясь и повторяясь, она помянула, наконец, хорошо известное братьям заклинание «суй лялю!», на что Поплева тотчас же откликнулся.

– Суй лялю! – громким от возбуждения голосом сообщил он. – Ну, то есть, она сказала: рисуй лялю! Рисуй, понимаешь ли, человечка – вот как! Так она говорит, малышка: суй лялю! – И он показал уцелевшие на песке закорючки.

Золотинка, как можно было понять, не видела вины в том, что обратилась с этой просьбой – суй лялю! – к тете Колче, но все равно оправдывалась и пуще заливалась слезами.

Когда сообразили откинуть запавший на лицо Колчи чепец, захваченная врасплох старуха непроизвольно потянулась вернуть покров и тем себя выдала. Не имея теперь уже никаких оснований и далее сохранять положение раненой птицы, она села и затравлено оглянулась.

Отчаяние ее было бы сродни стыду, если бы в этом терзающем чувстве присутствовала хотя бы малая доля жалости к ребенку. Но нет, не стыд и не жалость и даже не потрясение, вызванные хорошей трепкой, а мгновенный, стремглав переход от величайшего в Колчиной жизни торжества к бессильному унижению – вот был удар, который сокрушил Колчу. С высот пророческого вдохновения низринулась в бездну ничтожества.

Озираясь колючим взглядом, она выхватывала смеющиеся, в складке сбежавшихся морщин глаза, закушенные улыбчивые губы. Все эти люди смотрели бы на нее иначе – о, совсем иначе! – если бы только она сумела повелительным манием руки обратить девчонку в сверкающую груду золота. Кто бы осмелился тогда ухмыльнуться?

– Рехнулась Колча! – заявила толстая Улита, оглядывая слушателей веселыми наглыми глазами. С особенным смаком она задерживалась на обтерханном, но пестро одетом ратнике, на бедре которого низко обвис меч, а за плечами болтался на лямках барабан. Внимание Улиты остановили толстые, выпукло обрисованные икры ног; ноги, по-видимому, произвели на нее самое благоприятное впечатление. Во всяком случае, далее Улита обращалась, главным образом, к ратнику, имея в виду еще и то, что человек требовал особой опеки, – не ведомый никому из местных, он, может статься, ощущал себя не совсем уютно среди чужих людей. Она пояснила: – Колча я тебе скажу – о-о! – Ратник понимающе кивнул. – Видишь ли, вообразила себе, что малютка, вот девочка, потерченок. Потерчата, это, знаешь, детеныши, их подкидывают людям бесы. И что надо потерченка расколдовать. Он рассыплется грудой монеты новой чеканки, как делают в преисподней.

Ратник нисколько не сомневался, что в преисподней выделывают монеты самого лучшего качества.

Рыбацкая и базарная братия потешалась.

Нет, Колча не смеялась вместе с ними.

Не смеялись Поплева и Тучка. Братья онемели, не в силах охватить разумом сказанное. Лицо Колчи, испачканное на подбородке влажным песком, задергалось. В груди ее родился вопль, а костлявые кулачки стиснулись – сначала она зарычала обломками слов, чистой ненавистью, потом, так и не поднявшись с земли, разразилась отрывистой бранью – согнала она с лиц глумливые усмешки. И вот уже, обретя слова во всей их исступленной силе, крикнула:

– Этим золотом, подлые души, еще подавитесь. Сделаю я змееныша грудой червонцев!

И вот тут только, словно очнувшись, Поплева с Тучкой подхватили девочку и бегом под зловещее карканье Колчи бросились к лодке с намерением, все побросав, отчалить.

Несколько дней братья не показывали на берег и носа, оправдывая свое затворничество настоятельными домашними работами. Но и работа не спасала, они слонялись из угла в угол, вздыхали, и как-то совсем необыкновенно с тоскливой и страстной лаской поглаживали Золотинку.

Прежнее безмятежное счастье было утеряно безвозвратно. Ведь счастье это было видно только при взгляде назад, на прошлое, его никак нельзя было повторить – нельзя было вернуться в спасительное неведение.

И, стало быть, ничего не оставалось, как продвигаться в другую сторону – к пугающему, несущему неустойчивость знанию. Они пошли по колдунам и колдуньям, в течение нескольких месяцев завершили весь пройденный Колчей круг и остались ни с чем, без определенного мнения, в неразберихе множества новых представлений и понятий, которые будоражили, заставляли трудиться ум. Иные из знающих людей выражали желание посмотреть девочку. Но братья не могли на это решиться: показать Золотинку колдунам. Не сговариваясь между собой, вовсе не затрагивая и не обсуждая этот вопрос, Поплева и Тучка, каждый порознь, утвердились в простом и ясном сознании, что девочку невозможно выдать – никому, никогда, ни при каких обстоятельствах. Потерченок она или нет.

Неопределенность становилась невыносима. А они все говорили и говорили, рассуждали и прекословили – умствовали, остро переживая свое невежество и неспособность добраться до истины.

– Был случай, – толковал Поплева, – один волшебник, его звали Кратохвил…

– Известное имя, – мог вставить и Тучка, который и сам успел кое-чего разузнать и обогатил свою память изрядным запасом бесполезных сведений.

– Я и говорю, известное, – возражал Поплева с раздражительностью, обычно ему не свойственной. Поплева и Тучка на шканцах среди густых зарослей гороха пыхали в две трубки, а Золотинка ползала по палубе и для развлечения конопатила пазы. Воображала, что конопатит, – в хозяйстве братьев и без Золотинкиных усилий нигде ничего не протекало. Так что невинная забава Золотинки – и это не лишним будет отметить – ничем особенным не отличалась от забав и развлечений любого человеческого детеныша, которые исчерпывающим образом описаны известным присловьем: «строгай, строгай, сынку, тата потом топором поправит!» Некоторое время, отставив трубки, братья сосредоточенно наблюдали трудолюбивые усилия малышки… А возвращение к разговору вызвало новое, ожесточенное пыхание. – Так вот, значит, Кратохвил. Известный волшебник. Деньги у него не залеживались. И вот однажды, когда сидел он на мели, разве не голодал, случайно обнаружил где-то завалявшиеся золотые, восемь монет. Он обратил их в кошку.

– Ну, и что?

– Кошка убежала.

Тучка пожал плечами; безмолвно выраженное сомнение сопровождалось осторожным взглядом в сторону Золотинки. Тучка не хотел верить в возможность превращения, а Поплева такого превращения боялся – на этом они и не сходились. А девочка в синей шапочке, из-под которой выбивались золотые кудряшки, мурлыкала и играла словами. Слова ее походили на тающие в воздухе разноцветные лепестки.

– Хорошо, – говорил Поплева, однако хмурый тон его и невыразимо мрачный вид свидетельствовали, что ничего хорошего, в сущности, ожидать не приходится. – Еще пример. Похлеще будет. Один недобрый и неумный колдун, – Поплева поднял палец, желая отметить это важное и многое объясняющее обстоятельство, – случайно узнал про своего шурина, что тот просто-напросто ходячий клад. И никто сердечного не заподозрил, с этим он дожил до почтенного возраста, окруженный всеобщим уважением и любовью. И вот в один прекрасный базарный день при всем честном народе этот дурак вздумал пошутить. И значит, бормочет заклинание.