Он вздыхает и кладет ее голову обратно к себе на плечо. Гладит ее волосы.

– Но тебе придется простить его за это.

– Почему?

– Потому что в этом весь смысл. Я думаю, он ждет от всех нас именно этого.

– Кто он?

– Уолтер. Он этого хочет.

– О.

– Думаю, поэтому мы и совершаем все наши поступки. Пытаемся докопаться до сути. Чтобы простить друг друга. Я так думаю.

– Не знаю, Майкл. – Она тихонько всхлипывает. – Не знаю, смогу ли я простить это.

Они сидят какое-то время молча. Несколько минут.

Потом Майкл произносит:

– У вас с Эндрю никогда не было детей?

– Нет.

– Он не хотел?

– Нет, он хотел.

– Тогда почему?

– Я не хотела.

– Ты шутишь. Ты же говорила, что хочешь пятерых-шестерых.

– По-моему, речь шла о четырех-пяти, – поправляет она, вновь пригубив вина. – Но я имела в виду детей Уолтера. Я хотела ему родить четверых или пятерых.

– Да, – говорит Майкл. – Должно быть, он переживал.

– Я никогда не говорила ему напрямую, почему не рожаю. Впрочем, он мог догадываться. И была еще одна причина. Эндрю был бы плохим отцом. Он этого не видел, но я-то видела. Он был таким придирчивым. Расти с таким отцом, как Эндрю, все равно что расти с отцом Эндрю. Он бы убил меня за такие слова, но это правда. Он считает, что совершенно не похож на своего отца.

– Да. Нам всем нравится думать, что мы не такие, как наши родители. Я должен поговорить с ним завтра. Если он будет в порядке. Господи, я надеюсь, что так и будет. Я надеюсь, что не опоздаю.

Наверное, ему хочется, чтобы она сказала, что тоже надеется на это, но она молчит, а он ее не торопит. Она сердита на Эндрю и догадывается, что Майкл это чувствует. Может быть, это та злость, которая не уходит с годами. Может, было бы лучше, если бы он не говорил ей этого. Нет, все верно. Он все сделал правильно.

Ей необходимо разозлиться на Эндрю, хотя бы попробовать постоять на глыбе льда с петлей на шее.

Он держит ее на коленях до тех пор, пока ночь не становится холодной и неуютной, пока не коченеют руки и ноги.

Потом она стелет ему постель на диване, и он соглашается с этим без лишних вопросов.

Час спустя он просовывает голову в открытую дверь ее спальни. Видит, что она оглянулась на него.

– Не могу заснуть, – говорит он, словно маленький мальчик, пытающийся забраться в родительскую кровать. – Можно, я просто зайду поболтать?

Он ложится рядом с ней, поверх одеяла и на почтительном расстоянии.

– Меня все-таки что-то беспокоит. Я не перестаю об этом думать. Помнишь, как мы уходили сегодня из больницы? Он все повторял, что хочет домой.

– Он напичкан лекарствами.

– Я знаю. Но меня мучает другое. Что-то в его интонации. И ты еще его успокаивала: «Очень скоро, дорогой, если ты постараешься поправиться», а он все повторял: «Нет, нет, ты не поняла. Я хочу поехать домой».

– Просто у него сейчас не слишком ясный ум. Она придвигается. Ей хочется быть ближе к нему, так ей уютнее.

Больше всего ей не хочется услышать то, что он готов сказать.

– Может быть, он не имел в виду дом, который здесь?

– Ты имеешь в виду Оушн-сити? – При этом она знает, что речь не об этом.

– Нет, не думаю.

Звонит телефон. Они оба вскакивают с постели с одинаковым предчувствием угрозы.

Она бросает взгляд на часы. Уже за полночь.

– Тебе когда-нибудь звонили так поздно?

– Нет, никогда.

Телефон продолжает надрываться.

Они стоят, молча уставившись на него, явно неспособные защититься от неизбежного.

Но телефон не замолкает.

Он ощущает чье-то присутствие рядом с его кроватью. Скорее всего, медсестра.

Уже поздно. Темно. Наверное, пересменка у персонала.

Он открывает глаза.

Он видит лишь очертания фигуры. Ему нужно время, чтобы глаза привыкли к свету.

Похоже, молодой мужчина. Не медсестра. «Стиб?»

– Попробуй угадать еще раз, дружище.

Голос ему знаком. Его глаза привыкают к свету, и черты лица человека проступают отчетливее. Густая щетина, ямочка на подбородке. И эти глаза.