– Милли, – говорит он. Интересно, удивится ли он тому, что она уже все знает. – Милли, – повторяет он.

Она качает головой.

НЕТ.

– Милли, это об Уолтере.

Покачнувшись, она чуть не падает в обморок.

Знаете, что я делаю? Я пытаюсь подхватить ее.

Я все еще не приспособился. Это нелегко сделать. Ты думаешь, что у тебя тело юноши. Ты так привык к нему. Но вот ты возвращаешься на кухню и пытаешься сделать простейшую вещь – не дать матери упасть со стула. Удачи тебе, сынок. Ты мертв. Привыкай.

Отец подхватывает ее и помогает усесться на стуле.

В это время она произносит вслух: «Нет».

– Я должен сказать тебе.

– Нет.

Отец плачет. Я никогда не видел отца плачущим. И никогда не думал, что доведется это увидеть. Такого пункта не было в списке предоставленных мне возможностей.

– Милли, – говорит он, – это…

– Нет! – Теперь это крик. Она кричит так громко, что он отпрыгивает в испуге. Она закрывает уши руками, чтобы больше ничего не слышать.

Отец сдается и оставляет ее одну.

Она роняет голову на стол.

Я накрываю ее собой.

Видите ли, не имея тела, я могу принимать любую форму. И могу занимать любое пространство, какое только захочу. Я могу быть одеялом. Могу укрыть ее, как пледом. Я могу пролиться дождем на ее голову. Могу служить ей светом, могу купать ее в себе, пока она не почувствует, что к ней возвращается тепло.

Не верь этому полностью, мама, говорю я ей. Я не умер и не исчез. Это только половина правды.

Я укрываю ее надолго. На несколько дней. Пока я не буду знать, что она выживет.

Теперь сцена меняется. Я все еще на кухне с матерью, но в другой обстановке. Мы сидим за столом на противоположных концах и смотрим друг на друга. Оба спокойны и умиротворенны.

Комната та же и в то же время не та. Мы как будто вовсе и не здесь. И это еще одна особенность той, другой стороны. Нет никакого пейзажа. Если вам нужен какой-то фон, выбирайте сами. В моем варианте Милли около сорока. И вокруг нас много-много окон.

Кухня наполнена какой-то особой белизной. Она яркая, но не режет глаз. Разумеется, глаза не то чтобы наши.

После визита Майкла в богадельню прошло уже довольно много времени.

Она говорит:

– Уолтер. Мне сказали, что тебя убили на войне.

– Да, убили, – говорю я.

– О. Это правда.

А потом мы просто сидим рядом, пропитываясь этой белизной. Проходит несколько минут, несколько лет. Трудно сказать. Да и незачем.

– Сейчас это не так уж важно, – говорю я, – правда?

Морщины на ее лице разгладились. Глаза уже не затянуты облаками. Они расступились. И даже тени не осталось от них.

– Это важно, – говорит она. – Просто теперь не кажется таким уж неправильным.

– Понимаешь, я пытался объяснить тебе H это трудно.

– Ты все сделал прекрасно, я поняла все, что ты сказал. Ты был прав. Все, что ты рассказал о смерти, оказалось правдой.

– Многолетний опыт, – говорю я.

Это одно из преимуществ скоропостижного ухода. Всем, кого ты оставляешь, когда-нибудь понадобится твоя помощь. Ты овладеешь всеми необходимыми навыками, чтобы помогать близким. Рано или поздно.

Из окна такси он смотрит на незнакомый город, проносящийся мимо.

– Неужели здесь мы жили все те годы? Я не узнаю этих мест.

– Все меняется, – говорит она. – За сорок лет многое может измениться. Завтра я свожу тебя на набережную. Это поможет тебе вспомнить.

– Мэри Энн? А мой голос похож на его?

– Нет, – говорит она. – Вернее, не совсем. Ты говоришь в похожей манере. Но у него был более низкий тембр. Я не думаю, что это была ошибка с ее стороны, если ты это имеешь в виду. И дело не в том, что она плохо видит. Я думаю, она тебя знала.

Он глубоко вдыхает морской воздух, наслаждаясь запахами океана.

– Воздадим должное людям, которые поднялись над реальностью. Что бы мы делали без них? – Он приглаживает растрепавшиеся волосы, подумывая, не сделать ли ему в самом деле стрижку. – Для Эндрю это проблема. Он слишком большой реалист.

Впрочем, он знает, что исключительность Милли связана не с тем, что она пребывает вне реальности. Она приблизилась к той черте, за которой смогла разглядеть то, что от большинства людей ускользает.