— Меня — Павел, — ответил Седов, пожимая протянутую руку. Они еще немного помолчали, а потом Роман нерешительно кашлянул и проговорил, закончив фразу неопределенным, но понятным жестом:

— Думаю, я вам должен?…

— Нет! — встрепенулся Паша. «Господи, да он думает, что я жду денег! Вот черт!» — Я пойду!

Но Роман снова задержал Пашу:

— Постойте, в таком случае, я тоже хочу вам кое-что сказать. Понимаете, Ника права! Я понимаю и жалею ее, но место ей в больнице…

Седов, услышав столь неожиданное заявление, с недоумением уставился на него, оставив попытку выскочить из машины. Роман немного виновато улыбнулся и продолжил свои излияния. Получилась целая исповедь, но Седов в тот вечер об этом не пожалел.

— Понимаете, я на самом деле хотел поместить жену в лечебное учреждение и оградить сына от встреч с ней. Вы уже заметили, что она все время лжет… Но проблема намного глубже, чем это может представиться. Про то, что она людей обманывает и деньги с этого имеет, я не знал, но кое о чем догадывался. У нее же первый муж аферист был махровый. Он погиб еще до нашей встречи. В машине взорвался.

— Сам взорвался? — полюбопытствовал Пашка.

— Нет, наверное. — Толстяк развел пухлые ладони: — Вообще, я не в курсе. Ника про этого своего первого мужа не любила говорить. Кажется, нажил себе врагов среди каких-то сатанистов и потом они его прикончили.

— Ясно, — кивнул Седов. Он сделал только один вывод из сказанного: у Ники жизненный опыт на аферы весьма богатый.

Роман, тем временем, рассказывал:

— Это несколько лет назад началось… Раньше жили нормально, любили друг друга, сына растили, радовались. А потом стала Ника какая-то странная, вроде как шалая: глаза прячет, анекдоты некстати рассказывает, будто отвлечь пытается, мозги пудрит. Стала пропадать на целый день, на вечер, на ночь. То забудет сына из садика забрать, то говорит, будто с подругой едет на выходные в Курортный, а подруга и знать об этом не знает! Я спрашиваю, где была, а она плетет черт знает что. Потом, когда я все узнал, понял — ее лечить надо, а тогда злился, скандалил, ночевать не приходил. Ну, конечно же, я думал, будто любовник у нее… Ах, лучше бы любовник!

Тут Пашка невнятно гукнул, что обозначало… Но это уже было все равно.

— И тогда я стал за ней следить, — Роман вздохнул и взлохматил пухлой пятерней густой черный чуб. — Подумывал профессионала нанять, но было слишком стыдно, что хоть кто-то посторонний узнает. Ненавижу, когда чужие люди копаются в моем грязном белье…

Невольно Седов перебил его:

— А я, кажется, копаюсь…

— Что вы! — Взмахнул пухлой кистью собеседник, — Я же сам к вам с разговорами навязываюсь! И потом вы мне жизнь спасли — какой же вы чужой?

«Да и с женой твоей спал, — скрывая под шершавым цинизмом виноватость, подумал Пашка, — Так что, считай, уже родня!»

— Выследил я тогда Нику… — продолжил Роман. — Выследил, а что дальше делать — до сих пор не знаю! То, что с ней случилось — намного хуже всего, чего я боялся. Поэтому не удивляюсь ничему…

— Так что же вы узнали?

Рассказчик опустил голову. Он выглядел как человек, отказывающийся верить самому себе. Для Седова такое было не внове: ни зрение, ни слух, ни осязание, ни обоняние, ни даже сам разум человеческий, обожествленный и надежный, не могут помочь в такие вот минуты. Правда кажется невесомой, неуловимой, тонкой паутинкой, а собственная обывательская самоуверенность кричат: отвернись от такой жалкой правды, забудь, отбрось ее! Но ты не можешь отбросить и забыть. Ты видишь ниточку над ущельем, где под ногами облака, и точно, неумолимо точно знаешь, что ты откажешься от голоса разума и ступишь на эту непрочную нить. И будешь неловко балансировать, еле продвигаясь вперед и рискуя самой своей душой, на паутинке правды под улюлюканье людей, идущих широкими дорогами, прочно мощенными ложью, самообманами, невежеством. И лишь вера будет хранить тебя от падения.

— Вы и сами можете увидеть то, что увидел я, — наконец произнес Роман. — Нет, серьезно! Я отвезу вас туда, и вы все увидите сами.

— Куда еще отвезете? — Несмотря на возникшее между ними доверие, Паша никуда ехать не собирался. — Вы просто дорасскажите мне свою историю, да я пойду восвояси. Мне надо выпить.

— Выпить? — удивился муж девушки со светлыми волосами. — Это вы всегда успеете. Посмотрите лучше, что вокруг нас творится!

…Такие помещения раньше (а, может, и сейчас) назывались актовыми залами. Паше всегда хотелось соскабрезничать на этот счет, что по-настоящему актовыми залами следовало бы называть спальни, где совершаются нормальные половые акты. Этот актовый (хи!) зал располагался в старом Дворце пионеров, который лет двадцать назад неблагодарные пионеры покинули, переехав со всеми своими медными горнами, бархатными полотнищами и кружком домоводства в здание поновее и посовременнее. Поскольку пионерия почила в Бозе, новый Дворец пионеров вскоре переименовали в Дворец детского творчества, а вот брошенное здание так никому и не понадобилось. Еще полтора года назад, когда между самоубийством и принудительным запоем Паша выбрал второе, здесь были заколочены окна и сорваны двери, а вот сегодня… Только посмотрите на это!

Зал выглядел шикарно: дубовые панели выше человеческого роста, помпезные, цвета старого рубина, балдахины над окнами, расшитые золотом кулисы и занавес на сцене. Под потолком, окаймленном витиеватой лепниной сверкали гигантские люстры, похожие на перевернутые многоярусные хрустальные торты.

— О! — тихо сказал Седов, с удивлением озирая столпотворение, заполнившее помпезное помещение. Он остановился в дверях. Здесь не только яблоку негде было упасть! Здесь и блохе бы лапку отдавили! На сцене шло какое-то действие, но Паша с этим разобрался не сразу. Сначала он остановился в дверях, искоса разглядывая тех, кто стоял рядом с ним.

Это были люди самого разного возраста и социального положения. Впереди Паши, к примеру, стояла совсем молоденькая девчушка с простой русой коской, украшенной дешевой пластмассовой заколкой. На девчушке был надет свалявшийся розовый свитер и даже пахло от нее недельной немытостью. Тут же, плечом к плечу со свалявшимся свитером стоял мужчина лет шестидесяти, похожий на благородно поседевшего светского льва. Бабушки в платочках, бритые затылки над воротами спортивных костюмов, женские головки с блестящими от новомодных шампуней волосами, аккуратно стриженные головы мужчин, проводящих свои дни в душных офисах, банданы с веселыми роджерами — вот что рассмотрел Седов впереди себя.