Как утверждала пресса, бал этого года затмил, как и полагалось, все предыдущие, и Тонио был доволен. Через несколько дней семья Дюменов улетела домой на собственном реактивном лайнере навстречу очередному зимнему сезону помпезных официальных мероприятий.

— Непыльная работенка, а, детка? — Бетт слегка ткнула дочь в бок, когда самолет приземлился на аэродроме в Сан-Мигеле. Они ступили на красную ковровую дорожку под звуки духового оркестра. Толпа школьников приветствовала прибывших, размахивая разноцветными флагами. Казалось, даже пальмы радовались встрече, трепеща листьями. — Кто бы мог вообразить себе все это, когда мы с тобой прозябали в Микэниксвиле!

Ким улыбнулась и, взглянув в зеркало, припудрила нос. Действительно, кто? И все же…

Все же некоторые аспекты ее жизни остались без изменений.

Например, отношения с Бетт.

Хоть Ким уже пять лет была замужней женщиной, мать по-прежнему старалась руководить ее поведением. Она пересматривала гардероб Ким, правила тексты ее выступлений, указывала, какие приглашения принимать, а какие отвергать, — словом, диктовала во всем.

— Всем этим могут заниматься мои помощники! — пыталась роптать Ким, но Бетт обожала дать ей понять, что она незаменима и действует с поддержки и одобрения Тонио.

Мать и муж! Ким в шутку называла их отношения заговором против нее, но постепенно смешного в этой шутке осталось немного. Потому что, почти достигнув тридцатилетия, Ким не имела никакой самостоятельности. А ей страстно хотелось быть не просто куклой-неваляшкой…

Вскоре после возвращения в Сан-Мигель Ким побывала на одной из сахарных плантаций и пришла в ужас, увидев, что работающие там под немилосердно палящим солнцем люди связаны друг с другом веревками, как скот в упряжке.

Она рассказала об этом Тонио в тот же вечер за ужином, но он ответил, что его это не касается, поскольку плантация — собственность Соединенных Штатов.

— Но, Тонио, для иностранных туристов это не слишком-то привлекательное зрелище! Не мог бы ты исправить положение каким-нибудь специальным указом?

Тонио нашел эту идею смешной.

— Какое у тебя, однако, нежное сердце, — заметил он. — Но сами-то работники не ропщут! Они привыкли к этому, у них рабская психология. Они даже не говорят на наших языках.

Под «нашими языками» подразумевались французский и английский: к тому времени Ким уже могла свободно изъясняться и на том, и на другом. Однако позднее, обдумывая замечание Тонио, она внезапно поняла, что это он не говорил на их языке! На местном диалекте, на языке бедняков. Тонио даже никогда и не пытался выучить его.

Чем больше она размышляла на эту тему, тем серьезнее она ей казалась. Вот она живет в стране, которая стала для нее второй родиной… Ее любят, просто поклоняются ей, но тем не менее она отрезана от народа, который испытывает к ней такие чувства. Она может улыбаться и кланяться, благословлять спуск на воду кораблей и произносить небольшие спичи на французском, но реального общения с людьми у нее нет.

В то утро, пока Селеста причесывала ее, Ким вызвала ее на разговор.

— Скажи, Селеста, ты говоришь на местном наречии?

— Ну конечно, миледи!

— Я бы тоже хотела его выучить. Можешь мне помочь?

— О, миледи! — У Селесты расширились и заблестели глаза. — Я не умею учить. Я и сама-то с трудом умею читать и писать… Но у меня есть кузен… Максим.

— Да?

— Он очень умный, мой кузен! Учится в университете. Прекрасный учитель. Максим будет счастлив давать вам уроки!

Ким с минутку подумала и наконец приняла решение:

— Отлично. Но я не хочу забивать мужу голову такими мелочами. Вот если бы Максим смог приходить сюда по утрам, пока ты меня причесываешь, и заниматься со мной час или около того…

— Хорошо, миледи. Он будет здесь завтра же.

Ким осталась довольна тем, что смогла уладить дело самостоятельно, без ведома Бетт и Тонио: это давало ей чувство независимости.

Каждое утро в десять часов Максим Брюнель приходил обучать Ким местному диалекту.

По предложению Селесты, в его пропуске было написано, что он является инструктором по китайской гимнастике — это должно было помочь ему избежать ненужного внимания к своей персоне. Да и внешне он походил на спортсмена: высокий, подтянутый, с влажными газельими глазами и мягкими каштановыми волосами, волнами обрамлявшими его лицо. В нем чувствовались чистота и свежесть молодости; разговаривая, он жестикулировал с поистине артистической грацией. Ким он показался хорошо воспитанным и привлекательным.

Свои занятия с Ким он начал с обучения языку — лексике, грамматике, фразеологии, — и постепенно переключился на ознакомление ее с самой страной, которая стала для нее второй родиной. Увеличивался ее словарный запас — расширялись и знания о Сан-Мигеле. Но в интерпретации Максима это была совсем не та страна, какую знала Ким.

Это был Сан-Мигель, который никогда не попадал на страницы газет или туристических путеводителей, который Ким видела лишь мельком из дымчатого окна своего лимузина… Таинственный и пугающий остров, на котором нищета соседствовала с роскошью; земля примитивных верований и политических брожений. Максим отличался незаурядным красноречием, и его рассказы о родине представляли собой короткие, но образные художественные зарисовки.