—... мочит шестого, мочит седьмого, — подсказал я.

— Да, он мочит одного, мочит второго...

— В общем, всех замочил, — подытожил я.

— Да, всех! А тут приходит... его брат! Близнец!

— А как он туда попал? — сонно осведомился я.

— Не важно, просто заглянул на огонек.

— На огонек...

— Да! А он думал сначала, что это зеркало... Чем бы тяжеленьким его стукнуть?..

В общем, заманил я сценариста в кладовочку, где уборщица хранила свой инструментарий — веники, ведра и тряпки (он в это время дошел в пересказе до реплики героя: «Сейчас, педрила, я тебя замочу...») и быстро выскочил, закрыл засов.

Тут меня перехватила какая-то полная дама в черном платье с выдающимися формами — зад ее был настолько выдающимся, что на него спокойно можно было ставить рюмку. Хотя последняя фраза графа: «Сейчас, педрила...» — ввергла женщину в некоторую задумчивость, она все же открыла рот, чтобы обратиться ко мне. Однако в этот момент из-за двери подсобки послышались громкие жизнерадостные просьбы неотвязного и неуничтожимого графа выпустить его.

— Что это? — спросила сдобная дама.

— Фильм ужасов репетируют, — пояснил я и увлек ее вдаль по лабиринту коридоров.

Плывя рядом и производя что-то вроде заламывания рук, она доверительно поведала, что ей порекомендовали меня, но кто — этого она сообщить не может, обещала не выдавать (кто же, интересно, эта сволочь?), у нее есть потрясающий сюжет из ее жизни, но сама она написать киносценарий не может, а предлагает мне.

Тут мы разминулись с четырьмя мушкетерами при шпагах и одной миледи Винтер — они ели на ходу чебуреки и запивали баночным пивом. Экстраординарные выпуклости моей собеседницы заставили двух героев Дюма синхронно поперхнуться, третий прекратил жевать и издал нечленораздельный звук, четвертый — самый крупный, очевидно Портос, — сказал «Опа!» и зареготал, белокурая миледи смерила мою спутницу взглядом.

Она его та-ак любила, и он ее та-ак любил, но он умер, она в шоке, все будут плакать, если вы это покажете на экране, это была та-акая чистая возвышенная «любов», вот если бы я к ней пришел, мы бы сели и она бы все рассказала, но не подумайте ничего «такого», я живу одна, вы можете подумать что-то «такое», однако вы будете в шоке, про такую красивую «любов» вы ни от кого больше не услышите, он мне каждый день приносил розы — представляете и т. д.

Прямо нападение какое-то сегодня на меня.

В районе монтажных комнат в потолок смотрела чья-то пара ног в кроссовках сорок четвертого растоптанного. Физии не было видно — асану этот придурок выполнял лицом к стене.

— Что за моду завели — на головах стоять, — буркнул я.

— Наверное, человек йогой занимается, — предположила объемистая Джульетта, отвлекшись от вопроса об экранизации своей персональной лав стори.

Господи, сколько больных околачивается на киностудии. А здоров ли я? М-да, интересный вопрос...

* * *

Я спускался по лестнице к пляжу, когда заметил среди зелени кляксу сирени, сезон которой давно закончился.

Я остановился и шагнул вбок в кусты. Пробрался через заросли и вскоре увидел сиреневое платье. Милена изредка выглядывала из-за бильярдной. Наблюдательный пункт она выбрала удачно. Красная Шапочка и Серый Волк поменялись ролями.

На цыпочках, стараясь не хрустнуть веткой, я вернулся назад на лестницу.

Исподтишка зыркал в сторону бильярдной, но Милена появилась совсем с другой стороны, очевидно, оббежала вокруг.

Она подняла голову, оторвала глаза от песка, только почти столкнувшись со мной.

— Ой, здравствуйте! — с искренним удивлением сказала барышня. — Какая встреча! Не ожидала вас здесь опять увидеть!..

Вот чертовка. Без комментариев.

— Ладно, — сказал я. — Идем купаться.

— А я сегодня взяла купальник, — сообщила она и отправилась в раздевалку. Этим цельным, очень закрытым купальником, уже сильно выцветшим, видимо, пользовалась еще ее мама в пору своей ранней юности.

— Я вам раскрою одну тайну, — сказала Милена уже по горло в воде, немножко подпрыгнув перед очередной волной, норовившей накрыть ее с головой — волны обычно любят отмачивать такие шуточки. — Об этом никому нельзя говорить. Но вам я скажу. Вы никому не разболтаете?

— Чтоб мне язык отрезали, — пообещал я.

— Я вам верю. У меня папа разведчик. Нелегал. Один наш, ну в общем, перебежчик, его предал, выдал, вот. Его арестовали там, в Америке, пытали. Ужасно! Но он сам никого не выдал. И ему удалось бежать. — За время этого доверительного повествования ей пришлось подпрыгнуть трижды.