— Группа награждается, — добавил мегафон, — денежной премией в размере... Размер потонул в радостных криках.

Это наша киностудия. Если подняться высоко на большом операторском кране, видно ее всю: по периметру идут съемочные павильоны, костюмерные, гримерные, цех обработки пленки и прочие необходимые кинопроцессу строения, зелень внутреннего скверика с аллеями и скамейками, а дальше обрыв и синее в оттеночных акварельных потеках, с путешествующими морщинками море.

* * *

Около полуночи, возвращаясь домой, я обнаружил в своем парадном Милену. Она сидела на подоконнике, болтала ногами и грызла ногти.

Пока я преодолевал оставшиеся ступеньки, она встала и, косолапя — вывернув ступни на внешний рант так, что подошвы ее могли лицезреть друг дружку, принялась рассматривать собственную обувь:

— Мама опять загуляла. Я не могу попасть домой...

— Врешь ведь.

— Я вообще никогда не вру, — сообщила Милена и, подумав, добавила: — Я фантазирую...

— Иди домой, — сказал я.

— Ладно, — вздохнула она. — Я погуляю по улицам до утра, а утром пойду в школу. Но если меня кто-то изнасилует — это будет на вашей совести...

* * *

Пока Милена плескалась в ванной, таможенник В. К. Заремба устроил досмотр ее сумочке. Как я и ожидал, в ней среди прочего оказались ключи от квартиры (какой, конечно, неизвестно, но догадаться несложно).

Я лежал в кровати и читал книгу, когда появилась Милена в халатике с полотенцем, тюрбаном обмотанным вокруг головы.

— Ой, а вы починили раскладушку...

Показалось ли мне, или все же в подтексте кроме основной окраски — удивления, прозвучало и чуть-чуть разочарования?

— Как видишь. А теперь объясни, пожалуйста, если ты не можешь попасть домой, откуда у тебя взялся с собой домашний халатик?

Вместо ответа Милена издала несколько звуков вкупе со вздохом, что-то вроде: «А... так... ну... вот...», но на самом деле куда более неартикулированных. Потом, когда свет уже был потушен, с раскладушки донеслось:

— А вы не спите?

— Нет.

— А вы, ну, починили раскладушку потому, что знали, что я приду?

— Скажем так, знал, что сегодня твоя мама опять загуляет. Она очень даже миленько рассмеялась:

— Ну, что вы всё хотите уличить меня во лжи? И в сумочке моей рылись, чтоб посмотреть, есть там ключи от квартиры или нет...

Эта девочка начинала меня пугать. С ее сумочкой я обошелся так аккуратно, что заметить следы инспекции было невозможно. Да она после ванны к стулу, на котором лежала ее сумочка, и не подходила... Значит, на пушку берет. Ловко.

Пока я все это обдумывал, она добавила со вздохом:

— А может, девушка просто влюбилась в вас... А вы нет чтобы догадаться, так начинаете прищучивать ее — лживая, врешь, такая-сякая...

То, что Милена барышня не простая, я уже к тому времени понял.

* * *

На стенде «Их разыскивает милиция» я изучал фоторобот мужчины, очень похожего на меня, только в бесшабашном варианте, когда в коридоре появилась Милена и плюхнулась на стул рядом со мной. Ерзая, устроилась поудобнее. Лейтенант, сопровождавшая ее, скрылась в кабинете.

— Представляете, — затараторила вполголоса Милена, — они отвели меня к гинекологу, а как узнали, что я девственница, говорят так разочарованно: «Так у тебя с ним ничего не было?» Я говорю: «Нет, конечно. Я порядочная девушка». Они спрашивают: «А где же ты спала у него?» Я говорю: «На раскладуш...»

Тут из двери кабинета вышла седовласая пожилая женщина.

Осекшаяся Милена вскочила и с комично-серьезным видом повела рукой:

— Это Виталий Константинович... Это Анна Илларионовна, наша класс-ссная руководительница.

— Не паясничай, — улыбнулась классная и повернулась ко мне. — Здравствуйте.

— Я не паясничаю, — все тем же тоном великосветской дамы сказала Милена и скорчила рожу ей в затылок.

— Просили вас зайти, — сказала Анна Илларионовна.

— И меня тоже?! — обрадовалась Милена. — Ур-ра!

— Нет! Ты обойдешься, красотка.

— А плюс бэ равняется цэ квадрат... — печальненько сообщила ей Милена.

— Вы должны нас понять, — поведала мне в кабинете дама-капитан. Она говорила с легким молдавским акцентом. Женщина-лейтенант сидела в углу и пялилась на меня.