Некоторое время я молча ожидал ответа, пока не понял, что мой товарищ тихонько похрапывает.

А вот мне не спалось, и я еще раз заново все обдумал. Да, по здравом размышлении выходило, что Лизарди прав: то, что сейчас со мной происходит, вовсе не какая-то безумная ошибка. Нотариус отнюдь не глуп, он просто придерживался той версии событий, какой ему было приказано. Более того, власти, с целью распространять все ту же гнусную ложь, наверняка разослали своих людей по питейным заведениям и прочим общественным местам. Для начала они уничтожат при помощи клеветы мое доброе имя, а потом отнимут у меня и саму жизнь. Есть ли из такой ситуации выход? Наверняка, бросив меня в эту вонючую дыру, мои гонители полагают, что полдела уже сделано, ибо считают меня изнеженным щеголем, который быстро сломается от всех ужасов тюремной жизни. Но тут мои недруги явно просчитались. В отличие от большинства кабальеро я не был неженкой, не чурался работать вместе с vaqueros на своей гасиенде. Я любил жизнь в седле: мне частенько приходилось объезжать лошадей, перегонять стада, кастрировать и клеймить быков, перебираться через реки вброд. По много месяцев в году я проводил без крыши над головой, на открытом воздухе, в том числе и в горах, охотился и ловил рыбу. Нет, напугать и сломить меня врагам будет не так-то просто.

Впрочем, сейчас для меня самое главное – выбраться из узилища да разжиться клинком и пистолетом. И уж тогда кое-кому придется держать ответ за все эти гнусные происки.

Спустя два дня грянула новая беда.

– Все, что у меня оставалось, я отдал тюремщику еще прошлым вечером, – сообщил мне Лизарди. – Так что скоро нас выселят из этих удобных апартаментов, и нам придется присоединиться, – он фыркнул, указывая на тюремное отребье, – к этой публике.

К тому времени я уже прикончил содержимое своей корзинки, а больше снеди мне почему-то не присылали. Лизарди, сидевший по тюрьмам и раньше, пояснил, что человек, желающий передать что-то заключенному, должен хорошо знать, кому и сколько нужно за это заплатить, – иначе передача попадет не в те руки. Я подозревал, что Изабелла по-прежнему посылала мне еду, но та не доходила по назначению.

– А разве родные тебе не помогут? – спросил я.

– Они живут не здесь, а в столице. Я послал им весточку. Но на родителей надежда невелика: отец на дух не переносит мое увлечение политикой и даже лишил меня наследства.

– А сколько раз тебя уже арестовывали?

– Дважды. Понимаешь, amigo, сейчас мы оба с тобой в одинаково затруднительном положении. Меня наверняка погребут заживо в этих застенках или перережут мне глотку. Может быть, предварительно еще и подвергнут пытке, но, так или иначе, участь моя предрешена. Да и тебе самому, боюсь, уже никогда не оказаться на свободе.

И тут, как будто услышав наше перешептывание, невесть откуда материализовался тюремщик.

– Эй вы, безденежные l'eperos, а ну выметайтесь. Лучшая комната в этой прекрасной гостинице зарезервирована для другого гостя.

В алькове и впрямь поселился новый заключенный, здоровенный метис-лавочник, угодивший сюда за какие-то махинации с налогами. В отличие от мятежного писаки-слюнтяя запугать этого малого было не так-то просто, я даже не стал и пытаться. Так что пришлось нам с Лизарди покинуть уютный закуток и обосноваться у стенки, привалившись к ней спинами.

Лизарди застонал, обхватив голову руками.

– Какой позор, – причитал он. – Я, чистокровный испанец, получивший образование в университете, вынужден жить в гнусных условиях, среди жалких l'eperos.

Я влепил ему подзатыльник.

– Если еще раз оскорбишь меня, я обмакну твою голову в ведро с дерьмом.

Правда, сказано это было больше для виду, на самом деле я не злился на Хосе. К моему удивлению, он оказался в своем роде отважным человеком, хотя стойкость его проявлялась лишь в верности идеалам, а вот всякого рода физических тягот он страшился пуще изнеженной собачонки. Мне это сочетание храбрости и трусости было в диковину, тем паче что при всей моей несомненной мужественности у меня самого напрочь отсутствовали какие-либо идеи, философские взгляды или политические убеждения. Я действовал исходя из требований момента, всегда жил исключительно сегодняшним днем, брал то, что меня привлекало, и отбрасывал все, меня не интересовавшее. В частности, меня совершенно не занимали такие материи, как религия или политика, управление колониями и божественное право королей. Лизарди, скажем, мог часами распинаться о том, действительно ли Папа является наместником Бога на Земле, а мне это было безразлично – как раньше, до встречи с ним, так и теперь. Заразить меня своими идеями Хосе не удалось, я по-прежнему ни во что не верил.

Мой товарищ дремал, когда ввалился тюремщик и велел нам собираться на дорожные работы.

– Это еще что за новости? – спросил меня Лизарди. – Что мы будем там делать?

– Вкалывать, как рабочий скот. Тюремные власти сдают рабочую силу в аренду подрядчику, который занимается починкой дорог.

– И что, часто мы будем этим заниматься?

Я пожал плечами.

– Меня назначили в первый раз.

– Но я креол! Это неслыханно. Я поговорю со смотрителем тюрьмы.

– Валяй. Чем чаще ты будешь напоминать о себе, тем быстрее тебя отправят на виселицу. И обязательно вздернут тебя, этакого чистокровного белого, на чистой белой веревке. Надеюсь, это послужит тебе утешением.

Стражник сковал мои лодыжки двухфутовыми ножными кандалами, после чего такие же оковы надели и на Лизарди. Остальные заключенные подобной чести не удостоились: задержанные за пьянство или драки, они все равно не удрали бы дальше ближайшей пулькерии.

Построив в колонну, нас вывели из сумрака темницы на слепящий солнечный свет, и я наконец смог полной грудью вдохнуть воздух, чистый и свежий, а не отравленный зловонными миазмами тюремной камеры.

Правда, здесь, на залитой ярким солнечным светом улице, особенно остро ощущалось, насколько я грязен. !Аy de m'i! Как же от меня, должно быть, воняет. Улицы выглядели незнакомыми, хотя я раньше ходил по ним сотни раз. Теперь я видел все по-другому, подмечая детали, на которые раньше не обращал внимания: цвета стали ярче, грани резче, люди казались более живыми, деятельными и энергичными.