В конце письма (мы приводим из него лишь выдержки) содержится энергичный, даже гневный отказ от какого бы то ни было публичного обсуждения. Иван Михайлович считал действия Мирчинка настолько недопустимыми с точки зрения научной этики, что полемикою с ним он бы себя только унизил.

Как видим, не со всеми бакинскими геологами складывались дружеские отношения. Даже с Серебровским случалось Губкину крепко схватываться. В письме к Варваре Ивановне (в августе 1927 года) Губкин сетует на размолвку и на тон, которым Александр Павлович изъяснялся: «Откуда такая злоба против меня? Я к нему всегда относился удивительно хорошо».

Ее распустили в 1930 году: давно уж под одной крышей самостоятельно и мало между собой связанно обитало несколько институтов; они теперь обрели формальную самостоятельность. Одним из выделившихся институтов был нефтяной. Специальным указом ему присвоили имя его директора; в те времена такое было не редкость. Без всякого преувеличения: директор создал его сам, «своими руками»; да и один ли только этот? А Грозненский нефтяной? А Азербайджанский? Оба они тоже носят имя Губкина.

Многих удивляла страстная привязанность его к «своей» Горной академии; он ведь и жил в ней, а обязанности ректора почитал за наиответственнейшие. Многих удивила слава Губкина-лектора; кое-кто считал, что она раздута искусственно, и, чтобы убедиться в сем, тайком пробирался в аудиторию. Покидали они ее, как правило, потрясенные. Губкин читал неповторимо; по-видимому, это наиболее подходящий эпитет. Он читал ни на кого не похоже и не повторяясь. Искали объяснения этому. Как и во всех других случаях, легче всего (и ведь вполне правдоподобно!) успех приписывать трудолюбию. Говорили: «Иван Михайлович перед каждой лекцией по три часа над конспектом просиживает, обложившись книгами на трех языках и ни с кем словом не перемолвившись».

Все так и было…

Он выходил к доске быстрым шагом, но говорить начинал неторопливо, со старательной внятностью и строго. Дело в том, что он знал: стоит ему увлечься — начнет сильно окать, грузно жестикулировать, а он этого стеснялся. Он стеснялся некоторых своих простонародных привычек, от которых не мог отделаться, например, в смущении быстро-быстро и лукаво тер указательным пальцем нос. Через минуту забывал все на свете: и окал, и размахивал руками, и нос теребил! Он шагал между доской и партой, неожиданно умолкал: «Понятно? Нет, ответьте мне, не задумываясь, интересно?» — спрашивал в тревоге.

Он импровизировал; неожиданные для него самого сопоставления и ассоциации возникали в мозгу его; он кидался к доске, спешил начертить разрезы; мелок шумно крошился. Новости, узнанные накануне в главке, статья в свежем номере научного журнала — все вплеталось в лекцию и обогащало ее. Он творил на лету; это становилось слушателям все яснее и захватывало их; кто знает, может быть, немало идей родилось У него именно во время чтения лекций. Таково было своеобразное свойство его мышления, и оно делало лекции необычайно интересными.

Общеизвестен следующий эпизод (должно быть, уникальный в мировой науке, даже курьезный по-своему). Профессор А.Д. Архангельский работал с Иваном Михайловичем в ОККМА. Губкин склонил его заняться проблемами нефти. Тот согласился и, чтобы поближе познакомиться с предметом, посетил аудиторию Горной академии, когда в ней царил Губкин. Он был так захвачен рассказом, что на следующую лекцию привел всех своих ассистентов, аспирантов и лаборантов. И вся эта шумная компания появлялась на каждой лекции, почтительно конспектировала и прослушала весь годичный курс!

(Разумеется, тут сказалась и неподдельная скромность Андрея Дмитриевича: вскорости он был выбран академиком! По нефти он потом действительно представил несколько оригинальных монографий; дружба Губкина и Архангельского никогда ничем не омрачалась. В далекой молодости Андрей Дмитриевич был отлучен за вольнодумие от университета, и случись же так: попал гувернером в Ясную Поляну, в семью Льва Николаевича Толстого. В дневнике Софьи Андреевны упоминается Архангельский. Год в Ясной Поляне наложил отпечаток на всю жизнь его. Он был интеллигент до мозга костей, незлобив, несуетлив. Иногда Губкин и Архангельский совершали совместные геологические поездки.)

Губкин занимался подолгу, готовясь к лекции: это удостоверено многими. Если бы он просто подновлял свои записи или — того хуже — затверживал бы их, едва ли бы он чем особенным отличался от многих прочих толковых и красноречивых преподавателей. В том-то дело и заключалось, что тема предстоящего выступления перед студентами была для него только поводом углубленно поразмыслить над новым материалом, над евежими, еще не объясненными фактами мировой разведки и мировой научной мысли; год от году тема каждой лекции обрастала новейшими данными, так что в конце концов в уме и в бумагах Ивана Михайловича накопился громадный материал, и, обработав его, он издал на сорока печатных листах книгу «Учение о нефти». Она была признана классической сразу по выходе из типографии.