— Да-да, насчет нее я не возражаю… Шамбер? Ваш зять? Не хотите умерить аппетит? Довольно и того, что вы взяли этого болвана на работу!.. Является в контору дважды в неделю, когда нет других дел, работает кое-как… Ни одного су ему не прибавлю, ясно вам? Ни единого…

— Но ведь в апреле…

— В апреле у меня были деньги. А теперь их нет. И я не стану повышать жалованье всем лентяям и папенькиным сынкам, которых вы с Маркусом пригрели в компании! Дайте карандаш.

Он с ожесточением вычеркнул несколько имен.

— У Левина родился пятый ребенок…

— Мне плевать на его детей!..

— Я никогда не поверю, что у вас совсем нет сердца, мсье Гольдер.

— Не люблю благотворительности за мои деньги, Лёве. Очень приятно проявлять широту души, но расхлебывать обещания, когда в кассе не остается ни гроша, приходится мне!

Гольдер замолчал, заслышав шум приближающегося поезда.

— Но вы подумаете, ведь так? Насчет Левина… Трудно прокормить пятерых детей на две тысячи франков в месяц… Проявите жалость…

Поезд удалялся. Слабый, приглушенный расстоянием звук свистка разносился в воздухе, как призыв, как вопрос, на который никто не знает ответа.

— Жалость! — с неожиданной яростью выкрикнул Гольдер. — А почему я должен кого-то жалеть? Меня ведь никто не жалеет…

— О, мсье Гольдер…

— Да, да, не жалеет. Все хотят одного — чтобы я платил до бесконечности… Как будто Господь для того и прислал меня на грешную землю…

Он задохнулся и закончил тихо и безразлично:

— Уберите то, что я вычеркнул… Я доходчиво объяснил?.. И займитесь билетами. Мы едем завтра.

— Завтра я уезжаю, — неожиданно объявил Гольдер, поднимаясь из-за стола.

Глория вздрогнула.

— О… Надолго?.. — тихо спросила она.

— Да…

— Полагаешь, это разумно, Давид? Ты не до конца поправился.

Он рассмеялся:

— И что с того? Разве мне позволено болеть, как всем остальным?

— Снова этот страдальческий тон! — злобно процедила Глория.

Он вышел, громко хлопнув дверью. Подвески стоявшей на камине хрустальной жирандоли закачались, издав короткий серебряный звон.

— Он нервничает, — лениво прокомментировал Ойос.

— Да. Тебе нужна машина на сегодняшний вечер?

— Нет, благодарю тебя, дорогая.

Глория обернулась к слуге:

— Передайте шоферу, что он может быть свободен.

— Конечно, мадам, — почтительно ответил тот, поставил на стол серебряный поднос с ликерами и коробкой сигар, поклонился и вышел.

Глория нервно отмахнулась от летавших вокруг ламп комаров.

— Это невыносимо… Хочешь кофе?

— У тебя есть известия о Джойс?

— Нет. — Помолчав, она продолжила с неприкрытой яростью в голосе: — Во всем виноват Давид!.. Балует эту девчонку, как безумный, как дурак!.. А ведь он ее даже не любит!.. Она тешит его примитивное тщеславие парвеню!.. Было бы чем гордиться! Она ведет себя, как шлюха! Знаешь, сколько денег он отдал ей в ту ночь, когда ему стало плохо в клубе?.. Пятьдесят тысяч франков, дорогой мой. Замечательно, правда? Мне описали ту безобразную сцену. Вообрази: полусонная Джойс идет по залу с охапками денег в руках, как девка, обобравшая старика!.. А мне он вечно устраивает сцены, я всю жизнь только и слышу: дела идут плохо! Ему, видите ли, надоело на меня работать!.. Боже, как я несчастна! Что касается Джойс…

— О, она прелесть…

— Ну конечно, — перебила его Глория.

Ойос замолчал и подошел к окну глотнуть ветра.

— Какая чудесная погода… Не хочешь спуститься в сад?

— Пожалуй.

Они вышли. Ночь была безлунная, на посыпанную гравием дорожку и деревья падал с террасы холодный театральный свет.

— Дивный аромат, — повторил Ойос. — Ветер сегодня дует из Испании, он пахнет корицей, тебе не кажется?

— Нет.

Она наткнулась на скамейку.

— Давай присядем, я устала бродить впотьмах.

Ойос опустился на скамью рядом с Глорией и достал портсигар. Пламя зажигалки осветило склоненное к сигарете лицо: тяжелые веки, морщинистые, как лепестки увядших роз, чистый рисунок все еще молодого, полного жизни рта.

— Что происходит? Почему мы сегодня одни?

— Ты кого-нибудь ждешь? — рассеянно спросила она.

— Да нет… И все-таки странно… В доме всегда толчется народ — как на постоялом дворе в ярмарочный день… Кстати, я ничего не имею против… Мы состарились, дорогая, и теперь нам хочется, чтобы вокруг всегда были люди. Раньше было по-другому, но жизнь проходит…