Гольдер снова повернулся и лег на спину, внезапно почувствовав себя чудовищно слабым и смертельно уставшим. На часах было около четырех. Он захотел пить и попытался дотянуться до приготовленного на ночь стакана лимонада, но рука плохо слушалась, и тяжелое дно стукнуло о столешницу.

Сиделка проснулась и заглянула в приоткрытую дверь.

— Вы поспали?

— Да, — не задумываясь, ответил он.

Гольдер с жадностью выпил все до капли, протянул ей стакан и внезапно замер, сделав ей знак не шуметь.

— Вы слышали?.. В саду… Что это?.. Посмотрите…

Сиделка высунулась в окно.

— Кажется, возвращается мадемуазель Джойс.

— Позовите ее.

Сиделка вздохнула и вышла на галерею. Высокие каблучки Джойс цокали по плитам. Гольдер услышал, как она спрашивает:

— Что случилось? Ему стало хуже?

Она вбежала в комнату и первым делом включила свет.

— Как ты можешь лежать тут впотьмах?..

— Где ты была? — тихо спросил Гольдер. — Я тебя два дня не видел…

— О, даже не знаю… У меня были дела…

— Откуда ты явилась?

— Из Сан-Себастьяна. Мария-Пиа давала шикарный бал. Как тебе мое платье? Нравится?

Она распахнула длинное манто и явила себя его взгляду: полуобнаженная, в розовом тюлевом платье с глубоким, доходящим почти до сосков декольте, ниткой жемчуга вокруг шеи, со встрепанными ветром золотистыми волосами.

— Папа… Как странно ты смотришь… что с тобой? Почему ты молчишь? Ты злишься? — Она легко впрыгнула на кровать и примостилась на коленях у его ног. — Я что-то тебе расскажу, папочка… Сегодня вечером я танцевала с принцем Уэльским… Я слышала, как он сказал Марии-Пие: «It’s the loveliest girl I’ve ever seen…» [2] Он спросил у нее мое имя… Ты не рад? — Джойс весело рассмеялась, и на ее нарумяненных щеках образовались две прелестные ямочки. Она так низко склонилась к больному, что сиделка знаком попросила ее отодвинуться, дать ему больше воздуха… Но сам Гольдер, задыхавшийся даже под весом простыни, молча позволял дочери касаться своей груди лбом и обнаженными руками.

— Ты доволен, мой старенький папочка, я в этом не сомневалась! — воскликнула Джойс.

Уголки запекшихся губ разошлись в болезненной, больше похожей на гримасу, улыбке…

— Видишь, ты злился, потому что я бросила тебя и отправилась танцевать, но именно я впервые тебя рассмешила… Тебе, наверное, не сказали… Я купила машину… Знал бы ты, какая она красивая… И быстрая, как ветер… Ты такой милый, папочка…

Она неожиданно замолчала, зевнула во весь рот и взбила кончиками пальцев золотые волосы.

— Пойду лягу… Ужасно хочу спать… Вчера я тоже вернулась в шесть… Сегодня ночью я танцевала все танцы, сил совсем не осталось…

Она прикрыла глаза и начала тихонько напевать, мечтательно играя браслетами:

— Маркита — Маркита— твои глаза— против воли— блестят желанием— когда ты танцуешь…Доброй ночи, папочка, спи спокойно, и пусть тебе приснятся сладкие сны…

Она наклонилась и слегка коснулась губами его щеки.

— Ступай, — буркнул он. — Иди спать, Джойс…

Она исчезла. Гольдер долго вслушивался в звук шагов дочери. Лицо его казалось умиротворенным, смягчившимся… Эта малышка… в розовом платье… воплощенная радость… сама жизнь… Он чувствовал себя успокоившимся, даже окрепшим… «Смерть, — подумал он, — я слишком разнюнился… Все это ерунда… Нужно работать, работать, не жалея сил… Тюбингену семьдесят шесть, а он… Только работа сохраняет мужчинам жизнь…»

Сиделка погасила свет и на маленькой спиртовке приготовила больному отвар. Гольдер неожиданно повернулся к ней.

— Та телеграмма… забудьте… Порвите ее, — шепнул он.

— Конечно, мсье.

Как только сиделка вышла, Гольдер уснул мирным сном.

Когда Гольдер поправился, сентябрь был на исходе, но погода стояла по-летнему теплая и безветренная, воздух сиял золотисто-медовым светом.

В тот день после обеда Гольдер не вернулся к себе, как поступал все последнее время, а вышел на террасу и велел слуге принести карты. Глории дома не было, но вскоре появился Ойос.

Гольдер молча взглянул на него поверх очков. Ойос опустил спинку шезлонга, улегся, закинув назад голову и с видимым удовольствием касаясь кончиками пальцев холодных мраморных плит пола.

— Слава Богу, стало прохладнее, — пробормотал он. — Ненавижу жару…

— Вы, случаем, не знаете, где обедала эта девчонка?

— Джойс? Полагаю, у Мэннерингов… Почему вы спрашиваете?

— Просто так. Вечно ее где-то носит.

— Все дело в возрасте… Не понимаю, зачем вы купили ей новую машину? Она как с цепи сорвалась…