— Держись! — заорал я, не узнавая собственного голоса.

Дымящиеся на мокром асфальте покрышки колес пронесли «жигули» в полуметре от фонарного столба, и в ту же секунду оглушительный страшный звук удара тяжелой машины, видимо о тот же столб, догнал нас. Чуть сбавив скорость, я увидел, как на асфальт из передней двери выбирается пассажир, и только позже догадался о значении одинокого хлопка, последовавшего всед за этим…

Выскочив у Курского вокзала, мы запетляли по городу, как зайцы, спасшиеся от гончих псов. Уже позже, проезжая под эстакадой Третьего кольца на проспекте Мира, я услышал, как Лина сбивчиво что-то быстро говорит в сотовый телефон. Затем, обращаясь ко мне, сказала:

— Слава, дядя Рома просит вас ехать в Лось, там на Стартовой улице он нас встретит у проходной нового госпиталя для ветеранов. Папа сейчас там, и дядя Рома проводит меня к нему.

— В таком-то виде, — усомнился я, мчавшись по скоростной трассе Ярославского шоссе в направлении Северянинского моста.

— Да, действительно, — заметила Лина. — Видок у меня!..

— Почему они гнались за тобой? — спросил я ее.

— Потому что не хотели отпускать, и теперь будут везде искать. Из-за меня ранен отец… В общем, это долгая и личная драма, о которой я сейчас совершенно не хочу говорить, — голос ее дрожал, и чувствовалось, что в любую секунду она готова разрыдаться.

Минут через десять, подъезжая к госпиталю, мы увидели Романа. Он о чем-то беседовал с охранником в черной униформе.

— Ну, здравствуй, Ангелина, — сказал он, обнимая и успокаивая девушку. — Я надеюсь, что все позади. — Однако в его голосе не чувствовалось уверенности. — Спасибо Вячеславу, он оказался настоящим мастером своего дела…

— Да, мастер-ломастер, — усмехнулся я в тон его похвалы.

— Хорошо, что твой номер заляпан грязью. А вот фару нужно срочно заменить. Как это случилось?

— Была цела до нашей гонки…

Мы одновременно посмотрели друг другу в глаза.

— Все ясно, — сказал Роман. — Били влет по баллону, да, видно, машина чуть съехала с взгорка, вот фару и разнесли.

— Да… — уныло подтвердил я. — Похоже, сделал это тоже мастер своего дела… Один хлопок я слышал, а больше вроде бы не было.

— Значит, боялся орудовать на поражение, — заключил Роман.

— А может, пока команды не было, — добавил со злостью я.

— Ты вот что, — перешел он на деловой тон, — поезжай, здесь рядом, на Стартовой, в гаражах есть хорошая мастерская. Там тебе заменят фару за пять минут, а машину по соседству вымоют. — Роман протянул деньги и возвратил сотовый телефон. — По своему домашнему мне не звони, светиться тебе лишний раз незачем. Ну а ты, красавица, прежде чем идти к отцу, поедешь и сменишь свой экстравагантный прикид, — с этими словами он сел в рядом стоящую серо-сиреневую «акуру».

Ангелина, махнув мне рукой на прощание, поместилась рядом. Почти бесшумно машина сорвалась с места. Постояв еще минуту и постепенно придя в себя, я отправился сначала на мойку, а уж потом менять фару.

Я чувствовал, что мне необходимо обо всех этих «приключениях» серьезно поразмышлять где-нибудь в тишине. Слишком криминально стали разворачиваться события, втягивая меня в свой водоворот. И никто, между прочим, не спросил моего согласия на участие в этой опасной и непредсказуемой истории. Мне была не понятна заготовленная для меня роль. Распоряжения и купюры сыпались на меня, как мусор из дырявой сетки, но было не ясно, соответствует ли их эквивалент риску, которому я подвергаюсь. Самое неприятное, то, что всей правды я не знал и, вполне вероятно, вряд ли узнаю когда-нибудь. В глубине души ворочалось беспокойство, прорастая в сознании тонким ростком давно забытого чувства, рождая томительную тревогу подстерегающей опасности и страха перед грядущими потерями. Это предчувствие и волновало, и злило одновременно. Сознание пыталось удержать меня у какой-то черты, но оно было бессильно перед тем, что зовется судьбой…

В середине 80-х сержанта Алексея Переслиани и еще пятерых солдат выкупил из афганского плена русский художник-эмигрант Михаил Шемякин. Из закрытых пуштунских духанов парней переправили «Эйр-Франсом» в Париж. Это был сумасшедший переход из жестокого варварского мира фанатиков позапрошлого века в ослепительную действительность колыбели цивилизованной демократии — Париж. Их разместили в небольшом отеле на Плас Пигаль в просторных двухместных номерах.

С Алексеем в номере оказался парень из украинской Волыни Федор Броди. Весельчак, балагур и неудержимый пьяница. «Кажу тебе, — говорил он Алексею, — як в Афганщине була бы горилка, то я и до мамы не поихав бы, бо в тим ковхози тоже ниволя. Чи комсомол, чи предсэдатэль з провсоюзом идно гывно — курвачи та подкурвки запэрдоленые, ни пожич ни выжич не довалы. Шоб им дышло хавло забыло…»

За все то недолгое время, что они жили в отеле как бывшие пленные, они успели побывать и в Лувре, и на Эйфелевой башне, и в «Мулен Руж», благо «Красная Мельница» находилась поблизости от отеля. Дважды их возили на какие-то конференции и на французское телевидение. Все их интервью организовывались и контролировались «гуманитарными хозяевами» из «Толстовского фонда». Гонораров хватало и на оплату парижской жизни, да еще оставалось на карманные расходы.

Недели через две с половиной трое солдат уехали через Германию в Союз. Алексей с Федором и ефрейтор Нафашьянц получили визы в США. У Назара Нафашьянца в Лос-Анджелесе оказался «родственник», которого он, правда, толком и не знал. Видимо, армянская община этого солнечного мегаполиса приняла участие в его судьбе.

До Нью-Йорка летели вместе. Пустынный вид Атлантического океана не вызывал особого интереса. О себе рассказали друг другу еще в Париже. Единственное — Нафашьянц не упоминал, что, будучи почтальоном в части, имел почти свободный выход за ее пределы, чем с успехом и пользовался. С местного рынка он доставлял в часть легально продававшийся гашиш. Советские красные червонцы принимались при оплате товаров без всяких проблем. За год службы Назар сумел собрать хорошие деньги и, потихоньку отовариваясь, уже начал готовиться к дембелю. Его дембельский чемодан наполовину заполнился всевозможным западным «супером». Назар уже приглядывал золотые украшения с бирюзой своим сестрам.