Чем дольше я купал несчастные мощи, тем меньше оставалось у меня надежды, что когда-либо они вновь облекутся силой, что когда-нибудь откроются эти веки и из-под них выглянет живая душа; но я продолжал поливать ее теплой водой, не давая холоду вернуться, и постепенно тело стало настолько теплее, что, наконец, я рискнул окунуть его в воду. Я подтащил его к реке и опустил в воду, поддерживая голову над поверхностью и позволяя быстрому, стремительному потоку омывать все остальное. Я заметил, что ее стиснутая рука, несмотря на все тепло, не желала расстаться со своим содержимым. Правда, ничего полезного из этого факта я извлечь так и не смог.

Прошло около десяти минут, и я вытащил ее, обсушил и укутал, как смог, а затем побежал в лес за листьями.

Трава и земля были сухими и теплыми, но, когда я вернулся, она потеряла почти все тепло, которое отдала ей вода. Я навалил сверху листьев, и побежал принести еще, а затем – в третий раз, и в четвертый.

Теперь я мог оставить ее и идти исследовать окрестности в надежде обнаружить какое-нибудь пристанище. Я поднялся вверх по реке, к каменистым холмам, которые я приметил; это было не очень далеко.

Когда я к ним подошел, то увидел, что река берет свое начало у подножия одной из скал – она, бурля, вытекала из нее. Мне помнилось, что где-то внутри скалы она спускалась по лестнице потоком, жаждущим вырваться на волю на каждой из ступенек и лишь у подножия отыскавшим открытую дверь.

Поток не заполнял собой все отверстие, которое служило ему выходом, и я заполз в небольшую пещеру и обнаружил, что поток прыгая по ступенькам, он бьет из земли в дальнем конце пещеры, словно основание огромной колонны, и бежит, едва заполняя собой глубокий, довольно узкий канал.

Я осмотрелся и увидел, что с помощью ствола или сука, достаточно длинного для того, чтобы перекинуть его через канал, и достаточно толстого, чтобы не прогнуться под не таким уж большим весом, я мог бы, собрав немного молодых веток и достаточное количество листьев, устроить над ним удобное ложе, которое будет все время оставаться теплым, благодаря потоку, который бежит под ним. Затем я побежал назад, чтобы посмотреть, как поживает моя подопечная.

Она лежала там же, где я ее оставил. Тепло не вернуло ее к жизни, но не случилось ничего такого, из-за чего пришлось бы отказаться от надежды. Я добыл несколько валунов из канала и прислонил их к ее ногам и бокам.

Я побежал обратно в лес, и мне не пришлось слишком долго заниматься поисками подходящих для моей цели сучьев – я нашел в основном буковые; и сухие желтые листья еще цеплялись за них. Из них я вскоре уже выложил основу для моста-кровати над потоком. Я переплел эти сучья меньшими, сплетя все это вместе хворостинами и густо усыпав листьями и сухим мхом.

И, когда, наконец, после неоднократных походов в лес я закончил строительство теплой и сухой лежанки, я снова поднял тело и перенес его в пещеру. Оно было таким легким, что время от времени, пока я шел, я боялся, что после всего этого она превратится-таки в скелет, и, когда в конце концов я осторожно уложил тело на неопробованный еще помост, он показался мне излишне прочным и большим для того, чтобы всего лишь нести на себе ее вес.

Еще раз я накрыл тело толстым слоем сухих листьев, и, попытавшись еще раз напоить ее виноградным соком, к своему удовольствию, обнаружил, что могу открыть ее рот чуть больше, чем прежде. Сок, конечно, так и остался невостребованным, но я надеялся, что хоть часть сока дошла по назначению.

После того, как она провела на помосте час или два, ее тело уже не было холодным. Тепло ручья проникло в то, что было ее оболочкой – увы, это была лишь оболочка! И она была на ощупь теплой – не тем, правда, теплом, которое излучает жизнь, но тем, которое дало бы ей возможность (если она вообще была еще жива) пробудиться к жизни. Я читал как-то об одном человеке, который провел в трансе без движения несколько недель!

В этой пещере, день за днем, ночь за ночью, семь долгих дней и ночей, я сидел или лежал, во сне или наяву, но всегда настороже. Каждое утро я вставал и купался в теплом потоке, и после этого чувствовал себя так, словно я только что поел и напился, и это давало мне смелость почти каждый день опускать в поток и ее.

Однажды, когда я это делал, обесцветившийся участок кожи на ее левом боку поверг меня в ужасный шок, но на следующее утро пятно рассосалось, и я продолжал кормить ее каждое утро, после купания, выдавливая ей в рот свежую ягоду винограда.

Я кормился теми же ягодами, виноградом и другими, которые я находил в лесу, но, по-моему, ежедневного купания в этой реке хватило бы, чтобы я смог и вовсе обойтись без еды и питья.

Все то время, что я спал, мне снилось, что я найду своего раненого ангела, который не может летать, и поэтому останется со мной до тех пор, пока не полюбит меня и уже никогда не оставит. И каждый раз, когда я просыпался, я видел вместо ангельского лика с сияющими глазами белое, неподвижное и худое лицо на ложе из веток. Но даже Адам, когда впервые увидел Еву спящей, не беспокоился так о том, проснется она или нет, как я, когда охранял эту женщину. Адам не знал ничего о себе, может быть, не знал ничего и о собственной нужде в родственной душе, я же, вырванный из привычного круга общения, научился любить то, что я потерял! Если этот обглодыш женского существа исчезнет, в моей жизни не останется ничего, кроме неутолимого голода. Я забыл даже Малюток, происходящее не шло ни в какое сравнение с ними! Здесь лежит то, в чем может проснуться настоящая женщина, по-настоящему открыть глаза, и посмотреть ими на меня!