— Есть всего один человек на свете, который может вскрыть замок Домаля, — сообщает жирный.

И что бы вы думали? Указывает на эту сволочь Филлипа! А тот распластался по земле, скучный и неподвижный, весь в крови, и сверкает она на солнце почти так же ярко, как чертов запертый ящик.

Ирония судьбы — так это вроде называется. Бздунишка Дэн вышиб, к чертовой матери, мозги единственному в мире человеку, который мог открыть этот сейф. Плюс еще один сейф — тот, что спрятан в моем жилище. Уставился я, значит, на мертвое тело, и тут происходит такое, чего не бывает и быть не может. Оно, это тело, вдруг дернулось, будто по команде.

Я по-прежнему держу на прицеле эту сладкую парочку, но осторожно так подхожу к Филлипу поближе. Волосы у него все спутались и насквозь пропитались кровью, но череп, кажется, поврежден не сильно. Как ни дубасил его Бздунишка Дэн, парень оказался невероятно живучим.

Значит, действия мои теперь такие: надо забрать Филлипа к себе и ухаживать за ним, пока он не поправится и не сможет открыть мой заветный сейф. Наверное, вы бы так же рассудили на моем месте.

Тут я подумал, что давненько не видел Дэна. Куда это он запропастился и чем там занимается? Осматриваюсь я по сторонам: никого. Тогда сжимаю покрепче оба пистолета и на секунду поворачиваюсь. То есть хотел повернуться на секунду. Если бы эти двое решили на меня напасть, их ожидал бы успех, потому как лицезрел я открывшуюся картину много дольше, чем пристало осторожному и мудрому грабителю.

А что же так привлекло мое внимание? Бздунишка Дэн, он самый. Он находился у меня за спиной. Да, за спиной. Привязанный к дереву. Глаза его были открыты, рот тоже открыт. И хоть я стоял в доброй сотне футов, я готов был поклясться, что у Дэна перерезано горло. Оно все было в крови, так же как и рубашка с курткой.

И все проделано с такой жестокостью, с такой злобой. Всякому, кто посмотрел бы на беднягу Дэна, стало бы ясно: убийца не просто желал поиздеваться над моим приятелем. Нет, мерзавцу надобно было вселить страх в того, кто найдет Дэна мертвым. Все выглядело прямо так, будто кто-то хочет со мной поквитаться. И тут меня осенило: есть только один человек, который мог учинить такое, — Бенджамин Уивер. Он весь горел жаждой мести.

— Ты, гад ползучий, почему молчал? — набросился я на жирного.

— Я ничего не видел, — захныкал тот. — Я же наполнял вам мешок.

— Вот ты и сдохнешь за это!

Он вроде как был и ни при чем, но кто-то же должен поплатиться жизнью за нанесенное мне оскорбление. Однако меня прервали самым неожиданным образом.

— Отпусти его, Фишер, — услышал я за спиной, — и посмотри мне в глаза. Если, конечно, осмелишься.

Повернулся я — и вот он, сидит на лошади, остановился примерно посредине между мной и телом Бздунишки Дэна. Хоть и находился он довольно далеко, да и целый год минул с нашей встречи, я все равно узнал это лицо. Точно, Уивер собственной персоной. Тот самый, который завалил Рудди Дика. В каждой руке этот еврей держал по пистолету, и направлены они были на меня.

Впрочем, стрелять с такого расстояния совершенно бесполезно, посему он тронул лошадь и стал приближаться.

— Пробил час расплаты за то, что ты сделал с Томасом Лейном, — заявил он.

Я пытался изо всех сил скрыть, что мне страшно. Хотя, признаюсь, поджилки так и тряслись.

— А как быть с Бздунишкой Дэном? Он-то не имел никакого отношения к твоему драгоценному приятелю.

— Достаточно того, что вы здесь учинили, — произнес Уивер этаким надменным тоном, словно лорд. — Он заслужил смерть. И ты тоже.

Пистолеты его по-прежнему смотрели на меня. Я тоже держал его на мушке, только вот пистоль мой был один против его двух. Впрочем, моя пушка стоила их — ведь за ней следил и заряжал ее великий мастер по оружию, покойный ныне Бздунишка Дэн. Я бы всяко успел раньше нажать на курок, чем этот выскочка еврей, а одного удачного выстрела мне бы вполне хватило.

И вот, значит, приближается он к той невидимой черте, откуда я, будь на его месте, начал бы палить. Тут я и стреляю первым. Он почти мгновенно отвечает. Однако ж мой выстрел оказался точным, а его — нет. Конечно, по моему разумению «точность» — это несколько иное, потому как пуля только чиркнула по его плечу. Но и этого хватило; от удара Уивер не удержался в седле и кувырнулся с лошади, пальнув с обоих стволов в небо по воробьям.

И понял я, что вот он — мой шанс.

— Ты! — ору я жирному. — Забрось его на мою лошадь.

И тычу пистолетом в Филлипа. А тот так и лежит скрюченный на земле и больше не шевелится.

Толстяк беспрекословно подчинился, и меньше чем через полминуты тело кучера было перекинуто поперек кобылы, а сам я восседал в седле. Уивер все еще пытался подняться на ноги. Он держался за плечо, и я заметил, что кровь оттуда так и хлещет. Кажется, попал я прямиком в кровеносный сосуд и очень надеялся, что рана не позволит ему погнаться за мной. Рисковать не хотелось, да.

Так что проскакал я мимо Уивера, выстрелил в него разик для порядку и помчался прочь. Пленник мой безмолвно покачивался в такт движению лошади, словно большой окровавленный мешок дерьма.

А потом были три часа безумной скачки домой, в Лондон. Все вышло, как вышло, и добрался я до города, когда уже совсем стемнело. Хоть и не настолько, чтобы на меня не обращали на улицах внимания. Но вот чем прекрасен Лондон, пусть он во многом и говенный город, — есть у него такая чудесная особенность: здесь никто не удивится, если заметит, как ты везешь перекинутое через седло неподвижное тело. Здесь и без этого, должен вам доложить, хватает развлечений. Кричат на углах бабы, продающие устриц и креветок, кричат торговцы пирожками, кричат шлюхи и сутенеры. По узким улочкам носятся сломя голову всякие идиоты в экипажах, фермеры тащат на продажу свиней. На мостовых тут и там попадаются кучи дерьма и лужи мочи, а возле лошадиных трупов пируют нищие. Небо над городом все в саже и копоти. Людишки, злые и напуганные, знай себе снуют туда-сюда. В общем, никому до меня не было дела, словно я и не человек вовсе, а муха навозная.