Шрифт:
Как обычно, дверь в комнату Делии приоткрыта. Он стучит. Она разрешает ему войти. Вроде не сердится.
Потом видит, что это Дэвид. Хмурится и спрашивает, чего ему надо.
– Можно, я схожу в туалет?
Она хмурится еще больше.
– Иди.
– А там бумаги нет.
Она гасит сигарету, кладет книгу, вздыхает и тычет пальцем в стену:
– Иди в мой.
Он благодарит ее и желает ей спокойной ночи. Она не отвечает.
Выходя, он закрывает дверь. Не до конца, иначе она заподозрит неладное.
Идет в туалет. Когда хочется, писать совсем нетрудно. Он отрывает бумагу и бросает ее в унитаз. Потом делает глубокий вдох и дергает цепочку. Рев воды и восемь секунд свободы. Он уходит.
Не останавливаясь, добирается до четвертого этажа и на цыпочках подходит к большим деревянным дверям. Две пары дверей, на каждой фамильный герб. Между ними метров десять шелковистых обоев. Двери в личные апартаменты родителей.
За одной слышен голос отца.
Дэвид прижимает ухо к двери, но ничего не понимает. Дверь слишком толстая и тяжелая. Надо пробраться внутрь. Но как? Дэвид вспоминает, что апартаменты соединяются внутренним коридорчиком. Если зайти в другие апартаменты, можно устроиться в этом коридорчике и послушать. Успех всего мероприятия зависит от того, правильно ли он выберет апартаменты. Иначе Дэвид выйдет прямо на родителей, и тогда плохо ему придется. Дэвид подкрадывается ко вторым дверям, прислушивается. Голоса звучат громче. И все равно ничего не разобрать. Значит, надо идти через комнату матери.
Сердце колотится в груди, Дэвид тянется к ручке и поворачивает ее.
Закрыто.
Что же теперь делать? Он оглядывает комнату, ищет другие пути. Вот оно: шкаф. Дэвид проверяет, поместится ли он туда. Потом идет к апартаментам матери и нажимает на звонок.
Голоса за дверью стихают. Дэвид опрометью кидается к шкафу, прячется и ждет в темноте.
– Черт вас возьми! – говорит отец. – Я дал четкие (щелкает замок) инструкции (скрип двери) не беспокоить…
Тишина.
Дверь закрывается.
Дэвид выдыхает. Считает до пятидесяти и вылезает из своего укрытия. Идет к дверям, от всей души надеясь, что отец забыл их запереть.
Забыл.
Он входит, тихонько ступает по персидскому ковру. Из коридорчика слышен голос отца. Апартаменты у родителей огромные, тут много комнат. Спальни, ванные комнаты, гостиные, кабинет отца. И каждая комната в десять раз больше комнаты Дэвида. У матери в апартаментах есть граммофон и радиоприемник, два ящика с перламутровой инкрустацией. Дэвид знает, что такое перламутровая инкрустация, у него есть шкатулка с такой крышкой. Он спросил Делию, как это называется, она сказала, и он решил, что Инкрустация – имя женщины, вроде Констанции. Он даже спросил Делию, где она живет, эта Инкрустация, которая делает шкатулки. Делия над ним посмеялась. Еще у матери в апартаментах есть рояль и маленький клавесин. Мать ни на нем, ни на рояле не играет. Еще есть резной столик, а на нем три десятка хрустальных яиц. Дэвид знает, зачем они нужны: они руки охлаждают. Он берет разноцветную фигурку, она и правда остужает липкие от пота ладошки. Дэвид ступает босыми ногами по полу коридорчика, подходит к двери в апартаменты отца. Ложится, ползет вперед и заглядывает в щелочку. Лицо матери закрывает большая ваза, видна только неподвижная кисть. Отец мечется по комнате и машет руками. Дэвид никогда не слышал таких голосов – сердитых, шипящих. Почти крик, только шепотом.
Отец говорит:
– …навсегда.
– Я знаю.
– Тогда что ты предлагаешь? Придумай что-нибудь другое, и я это сделаю.
– Тебе известно мое мнение.
– Нет. Нет! Придумай другое. Я тебе говорил. Я никогда, слышишь, никогда на это не соглашусь. Никогда! Как тебе еще объяснить?
– Других предложений у меня нет. Я и так голову сломала, стараясь найти выход.
– А я нет? Думаешь, мне легче, чем тебе?
– Конечно, не легче. Если честно, я считаю, что тебе гораздо тяжелее, чем мне. Ты такой чувствительный.
Отец произносит слово, которого Дэвид никогда прежде не слышал.
– Льюис, не ругайся.
– От тебя никакой помощи.
– А чего ты хочешь?
– Помоги мне. – Отец останавливается и напряженно смотрит матери в лицо. Кажется, он весь горит. Отец тычет пальцем в потолок. – Неужели ты вообще ничего не чувствуешь?
– Не кричи.
– Не говори мне, что тебе все равно.
– Я не стану продолжать разговор, если ты не успокоишься.
– Отвечай.
– Не буду, пока ты не перестанешь кри…
– Посмотри, Берта. Подними голову. Посмотри. Ты ничего не чувствуешь? Скажи, что ничего. Нельзя быть такой бессердечной. Даже ты не такая. Нельзя спокойно жить и не чувствовать этого чудовищного груза.
Тишина.
– Отвечай.
Тишина.
– Ты не имеешь права сидеть и молчать.
Тишина.
– Отвечай, черт побери!
Тишина.
– Нельзя так себя вести. Я для тебя столько сделал. Я давал тебе все, чего ты желала, был таким, каким ты хотела меня видеть…
– Не таким, Льюис. Не совсем таким.
Снова тишина, но другая. По комнате разливался ужас.
Отец опрокидывает столик. Фарфоровая посуда, деревянный ящик для сигар, статуэтки – все летит на пол. Грохот. Стеклянная столешница разбивается. Мать вскрикивает. В коридорчике Дэвид сжимается, как пружина, готовый убежать. Из другого конца комнаты снова доносится звон бьющегося стекла. Когда шум наконец стихает, раздаются всхлипывания. Плачут двое, два разных ритма, две тональности.