Мы дошли до стоянки. На лобовом стекле ее «тойоты» красовался полицейский значок.

– Вы, значит, в полиции работаете?

– Нет, я прокурор.

По дороге мы немного поговорили. Она громко смеялась и фыркала, когда я рассказал ей о телефонном звонке отца.

– Мама дорогая. – Она покачала головой, утирая слезы. – Опять он за свое. Удачи вам.

– Почему это?

– Он сказал мне, что вы ему помогаете.

– Так и сказал?

– По-моему, вы не совсем согласны.

– Я бы и рад ему помочь, но не могу. Я ему битый час это сегодня объяснял.

– А он считает, что вы очень даже помогли.

– Ну и слава богу.

– Иногда, – она улыбнулась, – у него бывают навязчивые идеи.

Мы доехали до метро. Я поблагодарил Саманту.

– Это вам спасибо, что приехали к нему.

– Не за что. По-моему, пользы от меня было мало.

– Он хоть чем-то занялся. Вы и представить себе не можете, как это важно.

В последний раз я катался в метро давно. Подростком ездил на машинах – ловил такси или передвигался с Тони на серебристом «роллс-ройсе» 1957 года выпуска. К «роллс-ройсу» прилагался молчаливый шофер-бельгиец по имени Том. Тони очень боялся отпускать меня в метро, и его можно понять. Представьте себе Нью-Йорк восьмидесятых. А теперь представьте вредного, агрессивного пацана, белого, к тому же недомерка, в грязном вагоне, набитом всякими подонками. Вы бы тоже беспокоились. Естественно, меня эти ограничения свободы только озлобляли. Поэтому я покупал жетоны на проезд при любом удобном случае или даже прыгал через турникет, если особенно припирало пощекотать нервы. Viva la revoluci'on. [22]

До дома я добирался полтора часа, так что времени обдумать наш разговор с Макгретом и все последствия этого разговора у меня было предостаточно. На следующий день я поделился своими соображениями с Мэрилин за ужином в «Табле».

Поначалу она хихикала:

– Ты? На метро?

– Я тебе не о том говорю.

– Бедняжка. – Мэрилин погладила меня по щеке. – Как же ты выжил? Может, мне тебя полечить?

– Я не первый раз в метро.

– Какое безрассудство. А табличку «Пни меня» ты еще на грудь не повесил?

– Ты меня вообще слушала?

– А как же.

– И?

– Что тут удивительного? Между прочим, солнышко, я тебя предупреждала. На открытии, помнишь? Так и сказала, твой художник – бяка. Очень уж он живо изображает мучения.

– То, что он нарисовал жертв, ни о чем не говорит. Может, он их фотографии из газеты скопировал.

– А их фотографии печатали в газетах?

– Не знаю, – признался я. – Да это и неважно. Панно-то огромное. Там столько всего, столько всяких кошмаров и ужасов, и многие детали вполне опознаваемы. Мы же не утверждаем, что он построил стадион «Янки». А на картинках этот стадион есть.

– Правда?

– Или очень на него похожий.

– Ага, такая, значит, у тебя линия защиты.

– При чем тут защита?

– Знаешь, мне ужасно нравится, что ты расследуешь загадочное убийство. Маловато в нашей жизни загадочных убийств.

– Ничего я не расследую.

– Вот я, например, могу целый список составить из людей, которых я бы с удовольствием убила.

– Не сомневаюсь.

– Или уже убила. – Она отпила разом полбокала вина. – Не сама, конечно. Мне как-то положение не позволяет, все-таки я богатенькая девочка. Правда же?

Я молча размачивал кусок хлеба в оливковом масле, пока он не распался на крошки.

– Кончай париться, а? – сказала Мэрилин.

– Думаешь, он и правда их убил?

– Какая разница?

– Мне это важно.

– С чего бы вдруг?

– Ну поставь себя на мое место.

– Ладно. – Она встала, согнала меня с моего стула и приложила палец ко лбу. – Так-так-так… Нет, все равно наплевать.

– Я представляю интересы убийцы.

– А ты знал, что он убийца, когда начинал им заниматься?

– Нет, но…

– А отказался бы от выставки, если б знал?

Ответа у меня не было. Если Виктор Крейк убийца, не он первый, не он последний. Художники вообще ребята неприятные. Величайший художник ар брют, Адольф Вёльфи, провел почти всю жизнь в психиатрической лечебнице, потому что любил приставать к маленьким девочкам (одной было всего три годика). Если рассматривать художников остальных направлений как единое сообщество, то и они все выглядят не лучше. На идеальных граждан ни один не тянет. Чего они только не вытворяют с собой и окружающими! Напиваются вусмерть и иногда и правда помирают, режут себя ножами, уничтожают свои работы, разрушают семьи. А Караваджо [23] вообще человека убил.