«Ну что я, хуже всех, что ли? Не один я так делаю, а шишки все на меня упали».

Во дворе управления Сиволапов помешкал, глядя на свой белый «ниссан». Вспомнил, что оставил ключи на столе в кабинете. Не воспользуется ли кто-нибудь машиной, пока он будет отсутствовать? Стало еще более противно, когда подумалось: он будет сидеть в тюрьме, а эта бездушная железная колымага обзаведется новым хозяином, а про него и не вспомнит. То же самое — с квартирой, с остальным барахлом, на обзаведение которым он положил свою жизнь. В камеру с собой ничего из этого не захватишь…

В следующую секунду Иван Тимофеевич мысленно возмутился: какая, к чертям собачьим, камера? Он столько лет, столько усилий затратил на обзаведение нужными связями, что арестовать его никто не сможет. Что он, какой-нибудь уголовник? Или этот, как его там, Акулов?

Кстати…

Только сейчас Иван Тимофеевич сообразил, что бывший зек стоит у дверей управления и ухмыляется с таким видом, как будто это он все устроил. Сиволапов хотел обернуться; показалось, что во взгляде опера он прочтет что-то важное, нечто такое, что подскажет причину происходящего и поможет понять, что ждет в будущем. Иван Тимофеевич хотел обернуться, но рубоповцы не слишком тактично помогли ему забраться в микроавтобус.

— Вы бы поосторожнее себя вели. Я все же полковник…

— Бывший, Иван Тимофеевич. Бывший. Только в прокуратуре Сиволапов узнал, что Дракула со своими подручными задержан, что имеются доказательства, уличающие его в связях с преступным авторитетом. Мир пошатнулся: до этой минуты Ваньке-вору казалось, что неприятности обрушились на него благодаря жалобе какого-нибудь барыги, обиженного непомерными поборами в «фонд помощи управлению».

Иван Тимофеевич отказался отвечать на вопросы и потребовал адвоката, каковой и был ему предоставлен, но уберечь от камеры не смог.

Последнее за этот день унижение Ванька-вор испытал, когда его привезли в городской изолятор временного содержания и молоденькая медсестра заставила раздеться догола, проверяя наличие на теле следов побоев и ранений, и заглянула в самое потайное место сиволаповского организма, чтобы убедиться в отсутствии там предметов, запрещенных к проносу в камеру. Привлеченная блеском полковничьих погон, вся дежурная смена изолятора, состоящая из одного младшего офицера и трех сержантов, поспешила оценить достойное зрелище, и хотя все они пытались сохранить на лице непроницаемо-служебное выражение, в глазах светилось злорадство: «Проворовался».

Примерно то же самое сказала и жена, узнав о его задержании. Подобного оборота событий она ждала давно, была к нему морально готова и не оценивала как катастрофу.

Самым обделенным себя почувствовал сын Ивана Тимофеевича. Десяток раз он попадался за операции с наркотиками и кражи, но каждый раз папаня благополучно его отмазывал. Что будет теперь? Максим Иванович не сомневался, что опера, давно имеющие на него большой зуб, теперь устроят настоящую травлю и не успокоятся, пока не определят в соседнюю с папочкой камеру.

— Костю Сидорова должны отпустить со дня на день. В областной прокуратуре предложили своеобразную сделку: они изменяют ему меру пресечения на подписку о невыезде и не выдвигают обвинений по поводу ложного заявления, а он не станет с ними судиться по поводу своего ареста.

— А что ему мешает сперва согласиться, а потом нарушить слово? Они-то с ним поступили не очень благородно, так почему он должен соблюдать правила?

— Я пообещала, что этого не случится. Акулов и Маша сидели за столиком маленького летнего кафе. Формальным поводом для встречи опять была судьба невинно посаженного пожарника, но прежде, чем заговорили о ней,удалось расставить акценты в других, личных вопросах.

Как выяснилось. Машу смущала репутация Андрея. Ее брат Денис говорил только хорошее, но это не могло являться исчерпывающей характеристикой, и Маша обратилась к подруге, до сих пор работавшей в следственном отделе Северного РУВД. Та охарактеризовала Акулова как редкостного 6a6ника, не пропускающего мимо себя ни одной юбки. Фамилию подруги Маша скрывала, так что Андрей терялся в догадках: то ли он некогда сделал что-то не то, то ли наоборот, не предпринял шагов,. которые от него ожидали. Маша не говорила прямо, но стало ясно, что его симпатию к себе она заметила давно, но опасалась, что Акулов, долгое время лишенный женского общества, готов легко «запасть» на первую встречную и так же быстро к ней охладеет.

— Посмотри вокруг, подумай, — сказала она. — Давай не будем спешить, хорошо? Сейчас освободим Сидорова, и «нейтральных» предлогов для встреч у нас не останется. Разве что день рождения моего брата, но он состоится еще очень не скоро. Подумай и позвони. Или не звони…

— Раньше я был заметно умнее, — вздохнул Волгин, разглядывая документы, только что полученные в канцелярии управления. — Например, тексты песен Бориса Гребенщикова мне казались понятными. Да и на работе я соображал намного быстрее.