— У меня всё найдётся. Но своё — дороже.

— Заплатим! — воодушевлённо заверил Кирилл.

За спиной у Кирилла стукнула калитка. Кирилл оглянулся: по проходу вдоль штакетника шагала Лиза. Она увидела Кирилла с Мурыгиным и словно испугалась.

— Пять тысяч, — негромко сказал Мурыгин.

— Сколько?! — изумился Кирилл. — За четыре дня?

— Четыре тыщи, — тотчас сбавил Мурыгин, говоря ещё тише, чтобы Лиза не услышала.

Лиза открыла калитку в палисадник, где сидели Кирилл и Мурыгин, и подошла к их столику.

— Привет, — сказал Кирилл.

Лиза молча положила на стол бумажку в сто рублей.

— М-машину… — прошептала она.

Кирилл понял, что Лиза пришла взять дрезину напрокат.

— Я ведь не покупаю замок, мне его просто на четыре дня надо! — сказал Кирилл Мурыгину. — По тысяче за день — это что за цена?!

— У тебя автобус сколько стоит? — Мурыгин разозлился, что Лиза слышит, как они торгуются. — Ну и посчитай! Или щас по штуке за день, или за ремонт и буксировку сто штук отдашь! Если Годовалов пообещал расхерачить вашу тачку, значит, расхерачит, он долбанутый!

— За штуку в день вместо замка сторожа нанять могу…

— Ну и нанимай, бля! — рявкнул Мурыгин, поднимаясь. — Много тут кого наймёшь! Омского найми! Он сам Годовалову твою тачку отгонит!

Лиза вдруг тронула Кирилла за плечо, закрыла глаза и, набрав воздуха, на выдохе прошептала:

— У меня… есть… Я дам…

— Ты чо лезешь, Лизка?! — разъярился Мурыгин.

— Я лучше ей штуку заплачу, — сказал Кирилл.

Мурыгин застыл, переводя взгляд с Кирилла на Лизу. Соображал он быстро и сразу понял пределы своей выгоды.

— Ладно, — прорычал он. — За штуку на четыре дня. Щас принесу.

Он опрокинул в рот стопку, что налил, но не пил, ожидая Кирилла, встал и, сутулясь, ушёл за угол. Кирилл посмотрел на Лизу.

— Я тут замок у него беру, с цепью. Чтобы автобус на ночь в сарае запирать. А то Годовалов напакостит.

Лиза молчала, опустив глаза. Она была в синей полосатой рубашке и в брюках, заправленных в зелёные резиновые сапоги. Под мышкой она держала свёрток из дерюжных мешков.

— Мурыгин мне сначала не хотел замок давать, а я его подпоил, — пояснил Кирилл, кивая на бутылку водки.

Лиза понимающе кивнула.

Мурыгин вышел из-за угла с ржавой собачьей цепью, намотанной на руку. Он сердито ссыпал цепь на стол. На конце цепи болтался навесной замок. Мурыгин порылся в кармане и бросил рядом с цепью связку ключей для Лизы. Кирилл протянул купюру.

— Забирайте и уматывайте, — сказал Мурыгин.

Лиза взяла ключи. Кирилл попробовал собрать цепь в кучу, но она со звоном растекалась из рук. Лиза молча вытащила из своего свёртка один мешок и протянула Кириллу.

— Спасибо, — сказал Кирилл, загребая цепь в мешок.

— Водку забирай, — буркнул Мурыгин.

— Водка вам. Мне хватит.

С мешком за спиной Кирилл почувствовал себя как-то очень по-деревенски, и поэтому догнать Лизу показалось ему обязательным, само собой разумеющимся делом. Лиза шла по песчаному проулку, где над заборами вяло колыхалась листва пожухлой сирени.

— Подожди, пожалуйста, — сказал Кирилл, хватая Лизу за локоть. — Ты на карьеры собралась?

Лиза не посмотрела на Кирилла и не остановилась, но и локоть не освободила. Она сдержанно кивнула.

— Можно, я с тобой?

— За… чем? — прошептала Лиза.

— Никогда не видел торфяных карьеров. Интересно. — Кириллу и вправду было интересно, как выглядят торфяные карьеры, тем более вроде бы горящие. Но, конечно, навязывался он не из-за этого.

Лиза не ответила. Кирилл расценил молчание как согласие.

— Лиза, — осмелел он, — а зачем ты собираешь торф? Ты же дровами печку топишь. Я когда приходил к вам, ты дрова колола.

Лиза хотела объяснить, но никак не могла начать и страдальчески глянула на Кирилла — ну, пойми сам! Кирилл подумал, что вопросы Лизе он должен формулировать так, чтобы она отвечала односложно.

— Разжигаешь дровами и подкладываешь торф? — подсказал он.

Лиза слабо улыбнулась и кивнула.

— А сколько дров экономится?

Кирилл готов был спрашивать о чём угодно, лишь бы расшевелить Лизу, лишь бы поговорить с ней. Лиза снова посмотрела на Кирилла, теперь уже укоризненно. Зачем спрашиваешь о том, о чём не ответить односложно? И Кирилл обрадовался. Ведь Лиза хотя бы чуть-чуть, но могла разговаривать, пусть шёпотом и с трудом. Но она не говорила совсем, потому что смущалась. А короткий укор означал, что неловкость речи признана Лизой объективной трудностью общения, вроде шума поезда при беседе в метро, и больше не является предметом стыда, который делает разговор невозможным.