Дружинники Духа рева подобрали несколько домов с достаточно большими дворами, выселили из них жителей (война, ничего не поделаешь), поставили навесы для коней, заполнили хранилища зерном, собрали и снесли в кладовые дружинный провиант. У хранилищ и кладовых Стемид распорядился поставить стражу. В условиях осады пища становилась дороже золота. Правда, это был резерв. Главные запасы хранились в патриаршьем дворце под охраной княжьей стражи. Никто не сомневался, что и эти припасы будут делиться по чести: поровну между всеми, включая и воевод, и самого великого князя. Но хватит ли этих припасов?

Об этом думали все, и воины-русы, и оставшиеся в городе жители. Глашатаи князя объявили во всеуслышание, что все доростольцы, которые хотят потрудиться на защите города, будут получать тот же паек, что и вои Святослава. А остальные? А женщины и дети? А если запасы русов кончатся? Что тогда? Вдруг пойдут по дворам суровые усатые воины, отнимая у горожан последнее?

Никто не знал в точности, что будет. Впрочем, нет. Один человек знал. Свенельд.

— Месяца полтора, возможно два, если мы будем жить впроголодь, — доложил Свенельд, которому великий князь поручил провести подсчет имеющихся в крепости запасов. — А потом нам придется есть своих коней.

Воеводы помрачнели. Съесть собственного коня... Да для многих лучше собственную руку съесть!

— Что будем делать, воеводы? — спросил Святослав. — Где добудем пропитание?

— Да где ж его добудешь, княже? — развел руками Лют Святославович, коему, как младшему, принадлежало первое слово.

— На ту сторону не попасть, — поддержал Люта воевода черниговский. — А тут мы всё уже выбрали. Кабы и можно было выйти из крепости, всё равно не сыскать ничего. Да и не выйти. Все проходы ромеи стерегут.

— Выбраться — это нелегко, — признал его правоту Духарев. — А вот место, где есть пища, я знаю.

— Что за место? — спросил Святослав. — И много ли там пищи?

— Много, — ответил Духарев. — А место это называется: ромейский обоз.

Некоторые блмжники Святослава рассмеялись: решили, что воевода шутит. Не засмеялись четверо: Устах, Икмор, Свенельд и сам Святослав. Они достаточно хорошо знали воеводу Серегея, чтобы понять: это не шутка.

Духарев вернулся в отведенные ему покои и сразу потребовал к себе сотника Дементия и тысячника Стемида.

Через некоторое время сотник и тысячник покинули своего воеводу. А еще через некоторое время Дементий появился во дворе, но уже не в богатом облачении сотника, а в потрепанной одежке, кожаном панцире и войлочной шапке македонского пращника.

Никто не засмеялся. Даже не улыбнулся. И не потому, что сзади маячила синеусая хмурая физиономия скорого на расправу Стемида Барсука. Любому гридню понятно: если сотник переоделся ромеем, значит, пойдет лазутчиком. А это пострашнее, чем держать удар латной конницы. Там ты — в строю, рядом — свои. А лазутчик — он один. И попасться ему — похуже, чем просто умереть.

К вечеру погода испортилась, поднялся ветер, начался дождь, затем и град пошел.

Духарев сидел в тепле, у жаровни. Рядом с ним — Устах и Понятко. Как встарь, когда Духарев был десятником, а Устах и Понятко — простыми гриднями. Теперь все трое — воеводы. Но стали ли они от этого счастливее? Вряд ли.

Так думал Духарев, слушая, как стучит по подоконнику град. Мелкие ледышки падали на пол и постепенно таяли. Крохотное небесное войско...

— Как думаешь, вернется твой Дементий? — спросил Устах.

Духарев пожал плечами.

— До сих пор возвращался, — уклончиво ответил он.

Дементий вернулся. Промокший до нитки, измученный. Сбросил на пол мокрый плащ. Не чинясь, уселся за стол и принялся жадно поглощать оставшееся от трапезы воевод, запивая вином.

— Ну что, узнал? — не вытерпел Понятко. Духарев положил руку на его предплечье: потерпи.

Он знал: Дементий справился. Иначе вел бы себя иначе. Он справился, и потому сейчас ему можно всё. Даже испытывать терпение трех воевод.

Дементий насытился, откинулся на спинку стула, рыгнул.

Появился отрок с сухим шерстяным плащом. Дементий стянул через голову мокрую рубаху, с удовольствием завернулся в плащ.

— Какая ночь, батька, — произнес он, широко улыбаясь. — Какая замечательная ночь!

— Что же в ней замечательного? — спросил Устах. — В такую погоду из-под крыши выходить — сущее наказание.