У меня перехватывало дыхание и срывался голос, я кричал уже, не слыша себя и едва ли соображая то, что выкрикиваю. Последнее, что я заметил, был уже не многоцветный, а прозрачный сияющий мир вокруг, какой-то очень спокойный и чистый, от чего спокойнее и чище стало на душе, и я вдруг умолк, понимая, что говорить уже было не нужно. Позади висело, как спиралька пыли – хотя в хрустально-прозрачном воздухе, конечно, не было ни пылинки, – смутное пятно выхода, и я отступил в него, как уходишь из ярко освещенной комнаты в темную, не отрывая глаз от плывущего за выходом сияния.

Коридор я прошел уже не помню как и, вероятно не очень тщательно оберегая себя, так что левая сторона здорово онемела. Вышел, споткнулся и упал прямо к ногам белого, как бумага, Вернера.

– Живы? – только и вымолвил он.

– Жив, – выдохнул я.

– И все сказали?

– И все сказал.

– Что же будет?

– Не знаю.

– И вы думаете, они поняли?

– Хочется думать, что поняли.

Минут пять мы посидели молча, не задавая друг другу вопросов, как вдруг неизвестно откуда налетел порыв ветра, взлохмативший мне волосы, а с Вернера сорвавший шляпу, застрявшую в чугунных переплетах ограды.

– Гроза, что ли? – спросил он.

– Откуда? – удивился я, посмотрев на девственноголубое небо.

Вернер оглянулся и замер с открытым ртом, словно что-то застряло у него в горле.

– Что с вами? – бросился я к нему.

– Смотрите… – прошептал он.

Я взглянул и обмер. Дощечка на столбе, предупреждавшая об опасности, повернулась на сто восемьдесят градусов.

– Может быть, ветром сдуло? – предположил Вернер.

– Так ведь она же прибита.

И лишь подойдя к столбу вплотную, мы заметили, что повернулся весь столб, причем странно повернулся – не в земле, по-прежнему прочно утоптанной и твердой как камень, a так, словно поворачивали его, держа за основание и скручивая вещество столба, как веревку. Скрученность древесины была заметна сразу, и доска была прибита к ней уже не параллельно, а перпендикулярно к шоссе.

– Ведьмы шалят, – сказал я.

– Это не ведьмы, – покачал головой Вернер. – Искривилось пространство, а вместе с ним и древесина столба. Это они. Посмотрите: пыльного дымка внизу уже нет.

Он шагнул и уперся в столб. Шагнул и я, стараясь попасть ногой в знакомое место, куда ступал для того, чтобы попасть в исчезнувший уже коридор. Нога уже ничего не нашла – только пыль…

Вернер позвонил мне поздно вечером:

– Господин Янг?

– Почему так официально, профессор?

– Я вообще не хотел говорить с вами. Помните, я не сказал ни слова по дороге домой…

– Не помню. Ничего не помню, Вернер, кроме счастья, что все это удалось.

– Убийство вам удалось. Вы убили открытие, Янг. Наука уже ничего не узнает о нем. Никогда. Доказательств нет.

– Лучше не знающая наука, чем знающая и способствующая преступлению. Вспомните Хиросиму, профессор.

– Вы Герострат, Янг.

– Если уж прибегать к сравнениям из древнейших текстов, то я скорее Иосиф из Аримафеи, который с согласия Пилата, подчеркиваю: с со-гла-си-я Пилата, лично снял с креста тело Иисуса.

– Я не давал согласия. Я старался вам помешать.

– А я убедил вас не силой, а логикой.

– Тем, что у меня осталось второе открытие?

– Конечно.

– И его уже нет. Камни потускнели и не светятся. В темноте их уже не отличишь от кусков угля. А на всех микроскопи– ческих срезах кристаллическая решетка везде одинакова. Камни мертвы.

Я молчал. Мысль о том, что меня поняли даже вернее и лучше, чем я рассчитывал, кружила голову. Голос Вернера в трубке спросил с раздражением:

– Испугались?

– Ничуть. Может быть, это всего лишь результат ваших исследований?

– Не знаю. Теперь уже не проверишь.

– Почему? Попробую.

– Что?! – вскрикнуло в трубке, но я уже нажал на рычаг.

Услышав гудки, я набрал номер Стона. С ним долго не соединяли, дворецкий что-то твердил о том, что господин уже спит и будить не приказано, но я неумолимо настаивал: разбудите и объясните, что дело не терпит отлагательства, а говорит физик Янг. Так, мол, и передайте.

Наконец сонный голос спросил:

– Какой еще Янг?

– Тот самый. Не представляйтесь, что не помните.

– Какого дьявола вы меня беспокоите ночью?

– Сейчас узнаете. У вас еще при себе наши камни?

– Мои, а не наши.

– Ну, ваши. Теперь разницы нет. Какие-то из них вы, наверное, припрятали еще от Спинелли?

– А почему это интересует вас?

– Сейчас заинтересует и вас. Если они хранятся где-нибудь поблизости, возьмите и рассмотрите их внимательно. И при свете и в темноте.