– Попляши шесть-семь раз за вечер. Свалишься.

– Толстеешь, девочка.

– Не твоя забота. Что нового?

– Много нового. Джакомо Спинелли приказал долго жить.

– Ну да? А кто командует?

– Преемники по завещанию. Один из Мексики, другой наш, Коффи.

– Завещание подтверждено?

– Конечно. Только если Флаймер не взбесится. Поможешь?

– Десять процентов.

– С чего?

– С завещания.

– Глотай, да не заглатывай. Там до двадцати миллионов в английских фунтах.

– На полмиллиона поладим?

– Вот это другой разговор.

По телефону:

– Я вас не разбудил, Плучек?

– Разбудили, но я не в претензии. Видимо, дело важное.

– Ваш телефон не прослушивается?

– Кем?

– Конкурентами.

– Пока конкурентов прослушиваю я. Говорите.

– Есть новости.

– О дворцовом перевороте в королевстве Спинелли и о его завещании? Знаю.

– Интересно, от кого? Не секрет?

– Конечно, секрет. У меня свои источники информации. Я даже знаю, о чем вы хотите меня спросить. Спешу обрадовать. Как только завещание будет подтверждено юридически, банковские вклады Спинелли будут распределены между его преемниками. Кстати, откуда этот Монтец?

– Из Мексики.

– Почему именно он?

– Что-то связывало его с Джакомо.

– Ну, вам виднее. А что получу я?

– Монтец лично вынес товар. Это не просто богатство. Это сокровища, не имеющие цены.

– Все в мире имеет цену.

– А сколько может взять папа за роспись Сикстинской капеллы в Риме? Что стоит все лучшее в мировой живописи от Ра– фаэля до Гойи? Сколько вы заплатите за все бриллианты, которые известны по именам с большой буквы? А у нас таких бриллиантов сотни. Одна только выставка их соберет нам миллионы.

– Замолчите, Стон, а то я не засну.

– Ну вот я и нашел тебя, физик. Второй день торчу в этой дыре, благо она против твоего института. Непременно, думаю, забежит.

– Гвоздь? Зачем?

– Гвоздем я был, когда меня забивали. Теперь сам забиваю. А зачем, спрашиваешь? Не за тобой, не бойся. Тебя уже не ищут, дело прекращено.

– Тогда почему?

– Потому. Много камней вынес?

– Мы оба чемодана там бросили.

– Знаю. А в карманах?

– У Этты штук пять, да и у меня горсточка.

– Крупные?

– С лесной орех.

– Где хранишь?

– В кошельке. Вот. Все, что осталось.

– Осталось? Продал все-таки?

– Что вы! Разве их можно продать?

– А почему нет?

– Может быть, они живые.

– Что значит «живые»?

– Как всякое живое существо. Как птица, например.

– Птиц тоже продают. Особенно певчих.

– Вам не понять. Это не просто кристаллы с определенным расположением атомов. Это молекулы живой материи. Частицы особой, еще неизвестной жизни.

– Псих ты, физик, законченный, хоть и сердце у тебя справа. А где остальные камни?

– Я приложил их к письму на имя профессора Вернера.

– Кто это Вернер?

– Когда-то крупный специалист в кристаллохимии. Лучше него, пожалуй, никто не разберется в этой загадке. Проследить изменения кристаллической структуры вещества камня, определить признаки жизни, сущей или уже угасшей. Мне это не по силам.

– А кто от этого выиграет?

– Наука. Сокровищница человеческого знания.

– Что ж, это можно. Цены от этого не упадут. Жемчуг, говорят, тоже бывает живой и мертвый. Живой, когда его носят, мертвый, когда в футляре лежит, тускнеет. Узнаешь что доложи. В любом баре спроси – мигом ко мне доставят.

Профессор Вернер никого не принимал. Дверь его лаборатории была всегда на запоре. На стук не открывалась, да и никто не стучал. К нему ходили только по вызову, но меня он не вызывал. Никогда. Телефона у него не было – только прямой провод, соединяющий его с директором института. Единственный человек, входящий сюда в любое время без вызова, был глухонемой Штарке, старик вахтер, принятый в институт по настоянию Вернера. Говорят, они вместе пережили заключение в гитлеровском концлагере в Штудгофе, где Штарке и лишился слуха и голоса.

Помощью Штарке я и воспользовался, чтобы связаться с Вернером. Показал глухонемому кредитки и объяснил, что и как передать. Он кивнул. Я вложил в конверт с письмом три самых крупных алмаза, заклеил его и бережно устроил на подносе рядом с завтраком, который Штарке нес в лабораторию Вернера. От двери у него был свой запасной ключ.

В письме я писал:

«Я лишен возможности встретиться с вами лично, господин профессор, и потому прибегаю к письму. Прочтите его хотя бы из любопытства. Для себя я у вас ничего не прошу и обращаюсь к вам исключительно в интересах науки. Я полный профан в науке о кристаллах, но знаю, что вы когда-то занимались кристаллофизикой и кристаллохимией и бросили их потому, что они якобы исчерпали себя и не дают возможности для смелых и оригинальных решений. Но именно эту возможность и предоставляют вам три вложенных в конверт алмаза. Они интересны не тем, что крупны и, как вы сами понимаете, очень дорого стоят.