развитой и ревниво оберегаемой гражданственности. Полис ставится тут выше всего.

Человек вне полиса, внегосударственный, вне-гражданственный здесь вызывает только

сожаление и презрение. Внегражданственные киклопы (Од., IX.112 сл.) изображены как

сознательная карикатура. В «Одиссее» незнакомцу всегда задается вопрос: «Где твой город

(polis) и где твои родители?» А «дикие» всегда трактуются как лишенные морального

сознания, не чувствующие потребности помогать страннику и не испытывающие стыда

перед богами, т. е. лишенные всего того, благодаря чему у человека создается

общественно-политическая жизнь.

К этому нужно прибавить еще и очень острое чувство родины, которым пронизаны

обе поэмы. В «Илиаде» идеальным носителем такого патриотизма является Гектор. Таким,

каким он дан в «Илиаде», его необходимо считать всецело ионийским созданием.

Высказывалось мнение, что в «Илиаде» находим какую-то скрытую полемику против

Ахилла в защиту [112] Гектора, поскольку этот последний совершенно лишен всех тех

низменных черт, которые свойственны Ахиллу, несмотря на все его величие. Такого

величавого и в то же время теплого изображения самоотверженного и в то же время

абсолютно спокойного героя-патриота, какое мы находим в «Илиаде» (VI) с ее

знаменитым эпизодом прощания Гектора с Андромахой, конечно, прежние греки не могли

себе и представить. Это всецело ионийское достижение, а может быть, даже и еще более

позднее, ионийско-аттическое. Д. Мюльдер доходил даже до того, что видел у Гомера

сатиру против греков в защиту враждующих с ними азиатов. Может быть, такая точка

зрения представляет собою крайность. Однако в виде одной из тенденций ее совершенно

необходимо допустить у Гомера.

Но не только военная «Илиада», но и совершенно мирная «Одиссея» вся пронизана

лейтмотивом любви к родине. Как уже не раз указывалось в науке и даже вошло в общее

руководство (В. Шмид), этим гомеровский Одиссей резко отличается от авантюрных

героев прежнего времени, где, например, Ясон в мифах об аргонавтах был прежде всего

искатель приключений и сокровищ и меньше всего какой-нибудь патриот.

Ионийский гений, конечно, не мог удовольствоваться таким сказочным и чисто

приключенческим примитивом. Он внес сюда глубокую и захватывающую идею

возвращения на родину и любви к родине. Этот мотив сразу преобразил первоначальный

сказочно-авантюрный примитив и сделал его произведением гуманизма и высокой морали.

В таком виде сказание об Одиссее и было включено в Троянский цикл, где его ожидали

еще дальнейшие изменения. Здесь оно сразу оказалось возвращением Одиссея из-под

Трои, аналогичным возвращениям других героев (Агамемнона, Менелая), но значительно

превосходящим их по своей глубине чувства и моральной настроенности.

Наконец, здесь мы наблюдаем окончательный переход от мифологии к поэзии. Если

под мифом понимать изображение магически-демонического мира в качестве абсолютной

реальности, то, можно сказать, у Гомера нет никакой мифологии. Правда, вера в богов и

демонов здесь не отрицается, но они даны в такой форме, которая имеет мало общего и с

примитивной народной религией и с духовным углублением религиозных реформаторов.

Гера, Кирка и Калипсо – это женщины в роскошных одеждах, утопающие в наслаждениях,

и все описание их пронизано тонкой эротикой. Самое изображение свидания Зевса и Геры

(Ил., XIV), по мнению многих исследователей (О. Группе), есть не что иное, как пародия

на старый миф о «Священном браке». Очень много пародийного и в знаменитой «Битве

богов» (Ил., XXI). Жрецы и пророки, правда, у Гомера налицо, но едва ли они имеют

какое-нибудь иное значение, кроме чисто сюжетного, т. е. кроме художественного [113]

использования. По поводу всяких чудесных явлений и знамений Гектор, как уже

упоминалось, прямо говорит: «Знаменье лучшее всех – лишь одно: за отчизну сражаться»