Между тем свидание в Лукке приносило плоды, на которые триумвиры и рассчитывали. В марте 55 года народный трибун Гай Требоний, вопреки сопротивлению Катона и после яростных уличных стычек, провел закон, согласно которому Помпей получил на пять лет в управление обе испанские провинции, а Красс — Сирию «и прилегающие области». Цезарь примерно в то же время получил продление командования в Галлии также на пять лет в соответствии с законом Помпея и Лициния, проведенным через народное собрание обоими консулами, несмотря на сопротивление Катона — он и на этот раз оказался бессильным. Цицерон уже в апреле уезжает на свои виллы. Сначала он живет в Кумах, где широко пользуется роскошной библиотекой Фавста Суллы> сына диктатора. Здесь он обнаруживает труды Теофраста и. «эзотерические сочинения» Аристотеля (единственные, которыми мы сегодня располагаем). Цицерон полон идеями Аристотеля, как признается в обширном письме Лентулу, столько уже раз нами цитированном. Он почти вовсе отказывается от произнесения речей, целиком отдается работе над диалогом «Об ораторе» и вновь встречается «с музами, более мне любезными и снова чарующими меня так же, как чаровали в дни первой моей молодости». После стольких лет он опять находится во власти мыслей и чувств, продиктовавших ему в свое время «О нахождении материала». Кажется, он начинает с того места, на котором когда-то остановился; он навсегда распрощался с годами честолюбивых стремлений и политической борьбы, которые разделяли две эпохи его жизни. Аттик, правда, держит Цицерона в курсе, рассказывая более или менее обо всем, что происходит в Риме, но в ответных письмах Цицерон не раз повторяет, что тишину библиотек предпочитает суете форума и курия. В конце апреля он посещает Помпея, выражает ему свои дружеские чувства, но Помпей упорно избегает делиться с оратором какими-либо политическими секретами. Цицерон понимает, что Помпей скрывает свои подлинные мысли. Он, например, с пренебрежением упоминает о провинциях, куда он и Красс назначены наместниками, хотя Требониев закон, которого триумвиры столь настойчиво добивались, только что проведен. Цицерон не так наивен, чтобы принимать всерьез признания «друга», хотя и благодарит его усиленно за «откровенность». Он не забыл, как в интересах Цезаря «друг» предал его собственные, и знает, что Помпей ни в каком случае никогда не согласится вернуть Цицерону подлинную свободу действий.

Летом Цицерон вернулся в Рим. Он находился еще в столице, когда туда (по-видимому, в августе или в сентябре) приехал Пизон. Не так давно Цицерон добился включения Македонии в число преторских провинций, сделав тем наместничество Пизона незаконным. Когда Пизон явился в сенат, всем стало ясно, что предстоит настоящее сражение. Первым на этот раз атаковал Пизон, предъявив врагу подлинное обвинительное заключение. Некоторые исследователи считают, что памфлет, сохранившийся до наших дней, известный под названием «Инвектива против Цицерона» и приписываемый Саллюстию, на самом деле и есть то обвинительное заключение, с которым выступил в сенате Пизон. Предположение опровергается, однако, тем, что обвинения, содержащиеся в памфлете, слишком общи и вряд ли отражают ситуацию, в которой говорил Пизон: ни одной конкретной детали, ни упоминания об отзыве наместника, ни слова о том, как удалось этого отзыва добиться, ничего, кроме оскорблений и брани, которые мог в любое время обрушить на голову недруга и Клодий и кто-либо другой.

Речь «Против Пизона», произнесенная в сенате, дошла до нас почти полностью. Как мы уже отмечали, она резка до предела и тем разительно отличается от других речей оратора. Цицерон создает карикатурный образ Пизона, обвинения, ему предъявленные, разоблачают не столько его политические взгляды, сколько частную жизнь. Пизон невежествен и необразован — чему ж тут удивляться, ведь он по матери галл. Он окружен философами? Да, но ведь это почти сплошь эпикурейцы, они обучают его философии, из которой он усваивает лишь одно слово — «наслаждение». С этими философами Пизон проводит в пьянстве и разврате ночи напролет, пока не прокричит петух. Такой человек недостоин не только звания консула, но и имени римлянина.

Через несколько дней, примерно 9 октября, Цицерон присутствовал на играх, устроенных Помпеем по поводу открытия театра, носившего его имя. О чувствах, владевших Цицероном, мы узнаем из пространного письма, посланного другу Марку Марию, который предпочел остаться на своей вилле неподалеку от Стабий (не исключено, что пребывал Марий на одной из двух вилл, с бассейном и маленькими, в старинном вкусе, атриями, что совсем недавно обнаружены, — она высится на холме над морем, окруженная обширными платановыми рощами). Марий поступил мудро. Цицерон, опутанный узами официальной дружбы с Помпеем, не смог последовать его примеру. Отличать подлинные ценности от мнимых — этим умением каждый, кто стремится к мудрости, должен овладеть прежде всего. На играх давались вперемежку все виды зрелищ, излюбленных народом: трагедии, пантомимы, атлетические игры, гладиаторские бои, травля зверей — животных убивали сотнями, в последний день появились даже слоны, но вызвали жалость, ибо, говорили зрители, «они как будто принадлежат в чем-то роду человеческому». Бесспорный интерес представляют вкусы Цицерона в области театра и зрелищ, которые он высказывает в письме с полной откровенностью. Он, разумеется, любит театр (известно, что он переводил на латинский язык Эсхила, Софокла, Еврипида, Аристофана), но слишком пышная сценическая бутафория в «Клитемнестре» Акция и в «Троянском коне» Ливия ему претит. Вереницы мулов, чаши, щиты и мечи, потешные бои прямо на сцене Цицерона утомляют и лишают наслаждений, по-настоящему ему дорогих, — поэтической декламации и актерской игры. Не нравятся ему также и бесчисленные сцены насилия. Здесь, впрочем, он не одинок — друг его Марий придерживается той же точки зрения и вполне разделяет чувства Цицерона.

Пышные игры, устроенные Помпеем и рассчитанные на то, чтобы поразить воображение толпы, которая любит, чтобы ей в угоду бросали на ветер богатства, уже предвещают игры времен империи; Цицерон отзывается о них в выражениях, весьма близких тем, что через сто лет употреблял в сходных случаях Сенека. Досуг, otium, неотделим для Цицерона от умственных занятий, смысл его в ясности и глубине, которые он придает размышлениям. Цицерон знает, что не одинок в своем предпочтении созерцательного досуга пошлым развлечениям; их вовсе немало, тех, кто, подобно Марию, стремится жить «как подобает человеку».

В том же письме Цицерон жалуется, что ему все же приходится заниматься ремеслом адвоката, У него не остается достаточно времени и сил для «духовного отдыха», он вынужден выступать в суде «по просьбе людей, оказавших мне услуги, в защиту тех, кто никаких услуг мне не оказывал». Тягостное положение, в котором он находится, не только лишает его свободы действий на политической арене, но и подталкивает отдаться целиком научным занятиям и теоретическим раздумьям. В последние дни года он сообщает Аттику, что диалог «Об ораторе» окончен, его можно отдать переписчикам, а потом и на суд читателей.

Приступая к трактату «Об ораторе», Цицерон знал, что до сего времени ни один римлянин не владел словом с таким совершенством, как он. Он знал также, что наследует и традиции греческой культуры. Он не забыл, что говорил ему на Родосе Молон, и с тех самых пор неутомимо продолжал упражняться в греческой декламации. Он много думал о законах искусства красноречия и еще больше — о его целях и смысле. То, что он много раньше сказал об этом в трактате «О нахождении материала», теперь представляется ему юношески легкомысленным и поверхностным. В свете пережитого опыта он стремится подойти к проблеме по-другому. Ведь красноречие — не только важное слагаемое общественной жизни, но также ее форма, а подчас и движущая сила. Поэтому обращаться с ним следует сугубо осторожно. Платон указывал на опасности, которые таит красноречие, но какой он сделал вывод? Он отрицал это искусство искусств, отказывался от него. Однако греческие полисы не могли жить без дискуссий и споров, без речей, убеждающих граждан в разумности тех или иных решений, ивыводы Платона на практике не осуществлялись. Не сам ли Платон написал в Пятом письме: «Афины слишком стары, чтобы в их установлениях и привычках можно было что-либо изменить». Цицерон же утверждает, что Рим еще не стар, его установления и привычки можно попытаться улучшить. Не осуждать надо красноречие, а научить граждан — по крайней мере лучших из них — правильно им пользоваться. Цицерон начинает рассуждения с того места, где их окончил Платон.

Диалог ведется издалека, со времен юности автора; не случайно оба главных действующих лица, Антоний и Красс, как мы отмечали, связаны с арпинскими истоками рода Цицеронов. Контекстом диалога оказывается не только римская история начала I века до н. э., но и вся совокупность событий, пережитых и обдуманных автором. В 91 году, к которому относится действие диалога, положение в Риме разительно напоминало то, что сложилось к 55 году: тогда, как и теперь, достоинство сената подвергалось яростным нападкам демагогов. Самые пожилые из собеседников — и прежде всего Квинт Муций Сцевола Авгур — настроены мрачно, они предчувствуют драматические события, которые обрушатся на общину Рима, приведут к гражданским войнам, а в конце концов и к диктатуре Суллы. Цицерон ожидал такого же развития событий после Луккского свидания, дальнейший их ход показал, насколько он был прав. Он надеется, однако, что есть еще возможность избежать худшего. Ради того и делится он своими размышлениями об искусстве красноречия, долгим опытом оратора, надеясь, что и то, и другое послужит еще на пользу общине.