4 августа был поставлен на голосование и утвержден. Гражданестеклись со всех концов Италии в таком количестве, что банды Клодия не решились что-либо предпринять. Цицерона держали в курсе дела, и в тот же день, когда состоялось голосование, он взошел в Диррахии на корабль и 5 августа высадился в Брундизин. Через три дня, 8 августа, ему было вручено официальное подтверждение закона, который возвращал нашему герою римское гражданство и призывал его в столицу.

В Риме, однако, Цицерон появился лишь месяц спустя. Медленно и торжественно проехал он по Италии, останавливаясь в муниципиях и колониях, чтобы поблагодарить граждан, которые по примеру капуанцев кинулись в столицу, чтобы сломить сопротивление его врагом. В Рим Цицерон въехал 4 сентября под вечер. День был выбран, конечно, не случайно: на это число приходились Римские игры в честь Юпитера Капитолийского. С Аппиевой дороги в город попадали через Капенские ворота; миновав их, Цицерон по Священной дороге направился на форум к храму Юпитера. Огромная толпа, шумно приветствуя, сопровождала его. Казалось, в Город вступает триумфатор. Наверное, победитель Катилины, а теперь еще и Клодия и чувствовал себя триумфатором.

В последние месяцы изгнания Цицерон не расставался с Аттиком. Большую часть времени он, по-видимому, провел в имении друга Бутроте, предаваясь сладкой надежде. Благодаря присутствию Аттика ожидание становилось не столь мучительным, чем и объясняется тон большого письма, которое Цицерон отправил ему сразу же по прибытии в столицу. Письмо исполнено самых теплых чувств, и речь в нем идет не столько о событиях и обстоятельствах, сколько о душевном состоянии автора. Он рад был увидеть Туллию, которая встречала его в Брундизии. Прибытие оратора совпало с днем рождения дочери и днем основания колонии. Все кругом ликовало. Теренция, однако, на празднике не появилась, и Цицерон был, кажется, этим огорчен. Знаменательна одна фраза в письме Аттику от середины октября. Цицерон пишет, что у него есть «тайные печали», и прибавляет: «Но меня любят мой брат и моя дочь». О Теренции — ни слова. Нет, однако, и никаких указаний на причины холодности, которая с того времени установилась между супругами. Может быть, они поссорились из-за финансовых дел, которые сильно пострадали за время изгнания? Предположение весьма вероятное и годится для объяснения того, что случилось через десять лет, но прямых подтверждений нашему предположению не существует.

Сразу после триумфального въезда в Рим Цицерон полагал, что к нему вернулись, как он выражается в письме к Аттику, «блеск» (splendorum nostrum ilium) на форуме, его авторитет в сенате и «больший почет, чем мне бы хотелось» среди «добропорядочных граждан», то есть сенаторов и всадников. Опасается оратор только одного — что слишком большая популярность возбудит подозрительность Помпея, которого он по-прежнему побаивается, несмотря на услуги, оказанные ему великим полководцем; Цицерон слишком хорошо знает ревнивый нрав Помпея. В начале письма мысль Цицерона обращается к политическим делам, но в следующих же строках он говорит о своем трудном материальном положении, о конфискованном доме на Палатине, о разграбленных имениях. Все предстояло начинать снова. Радость возвращения не могла пересилить тревогу, слишком тяжкие задачи встали перед ним. И тем не менее первые дни в столице Цицерон посвящает делам политическим. На следующий же день после возвращения, 5 сентября, он выступает в сенате с благодарственной речью, текст которой сохранился (Cum senatui gratiasegit).Речь выдержана в тонах высокого ораторского искусства, не без напыщенности, но с подлинным темпераментом. Оратор предпочитает не вспоминать о колебаниях отцов-сенаторов, он говорит лишь о шагах, предпринятых в его интересах, как ни мало действенны они были. Он поименно раздает похвалы сенаторам, оказавшим ему помощь, и со всей страстью обрушивается на консулов Пизона и Габиния; они дали Клодию возможность провести закон о его изгнании, за что и были награждены наместничеством в провинциях, которые избрали сами. «Консулы заплатили мною, — говорит Цицерон, — за те постыдные доходы, что им сулили провинции». В речи уже слышны обвинения и разоблачения, которые через два года вновь прозвучат в речи «Против Пизона», а еще через год в речи «О консульских провинциях». Цицерон отнюдь не отказывается от мести. Оба консула стали его врагами, и он поклялся разделаться с ними. А всех других, причинивших ему вред, он прощает, ибо не хочет, чтобы в сенате царили ненависть и подозрения. Он поздравляет Милона, который решился ответить насилием на насилие, благодарит Планция за помощь, оказанную ему в Фессалониках, Сестия, рисковавшего жизнью в схватке с головорезами Клодия; упоминает и о преданности зятя своего Гая Пизона, не дожившего до успешного конца дела, которому отдал так много сил. Однако Цицерон помнит, что проблемы, существовавшие накануне его изгнания, по-прежнему не решены. Триумвиры все так же пользуются влиянием; легко догадаться, что Цицерон намерен сделать все от него зависящее, чтобы это влияние сокрушить.

Невозможно не выразить благодарность Помпею, и Цицерон благодарит великого полководца с притворным дружелюбием, не забыв, однако, упомянуть о событиях 11 августа, когда, опасаясь нападения, Помпей заперся на своей вилле. О Цезаре он заводит речь лишь один раз и бросает довольно холодно: «Я не говорю, что он был моим врагом, хотя знаю, что, когда это говорили другие, Цезарь хранил молчание».

Вскоре Цицерону представилась возможность утвердить свой авторитет в курии и в то же время удалить Помпея из столицы, возложив на него обязанности в высшей степени почетные. 7 сентября по наущению Клодия народ стал шумно выражать протест против дороговизны съестных припасов — сначала в театре (где все еще продолжались Римские игры), потом толпа собралась перед зданием сената. Люди кричали, что во вздорожании продуктов виноват Цицерон, и требовали поручить Помпею обеспечение Рима продовольствием. Цицерон воспользовался случаем и выступил с законопроектом, который на следующий день и оказался принятым: Помпей облекался на пятилетний срок всеми полномочиями, необходимыми для обеспечения столицы съестными припасами; полномочия распространялись на весь известный римлянам мир. Для выполнения своей миссии Помпей получал пятнадцать помощников-легатов. Сенат предпочел текст, предложенный Цицероном, хотя ранее один из народных трибунов представил проект, по которому Помпей получал несравненно более широкие полномочия: право неограниченного расходования средств, флот, армию и право издавать приказы, обязательные для наместников всех провинций (то есть в том числе и для Цезаря!). Казалось, возвращаются времена войны с пиратами. Сенат всегда в принципе враждебно относился к расширению полномочий полководцев; к тому же сенаторы не забыли, как Помпей умножил свою славу за счет славы сената, и потому предпочли текст Цицерона; Помпею не оставалось ничего другого, как выразить глубокое удовлетворение таким оборотом дела. Цицерон достиг двух целей разом: удалил из Рима Помпея, который вскоре, несмотря на сентябрьскую осеннюю непогоду, отплыл в Сардинию; помог укрепить авторитет сената. Остался доволен и народ — он ведь требовал назначить Помпея «диктатором по продовольствию».

Еще до отъезда Помпея Цицерон провел сенатское постановление о двухнедельных благодарственных молебствиях в ознаменование побед Цезаря в Галлии. И он, и сенат внимательно следили за точным соблюдением равновесия между двумя главными триумвирами. На протяжении всего этого времени имя Красса не упоминается. Казалось, триумвират доживает последние дни, и сенат вновь начинает играть решающую роль.

7 сентября при выходе из здания, где проходило заседание сената, на котором Цицерон провел постановление, поручавшее Помпею обеспечение столицы продовольствием, оратор был встречен толпой граждан, шумно его приветствовавших; испросив разрешения у магистратов, тут присутствовавших, Цицерон произнес благодарственную речь народу.

Текст ее сохранился, он варьирует основные положения речи, произнесенной двумя днями раньше в сенате. Похвалы Помпею на этот раз гораздо менее сдержанны, а Цезарь не упоминается вовсе — стоило ли говорить о нем гражданам, которые на протяжении более двух лет упорно выражали Цезарю любовь и преданность. Речь изобилует историческими параллелями с гражданскими распрями предшествующей эпохи, причем Цицерон явно стремится доставить себя в один ряд с выдающимися политиками предыдущего поколения, также познавших горечь изгнания. Особенно подчеркивает он свое сходство с Марием, который пользовался горячей любовью народа и тоже родился в Арпине. По возвращении из изгнания, напоминает оратор, Марий испытал на себе ярость мстительных врагов. Но Цицерон успокаивает сограждан: Марий был воин, полководец, в борьбе с врагами он прибег к оружию; он, Цицерон, воспользуется средствами более ему привычными — речами, словом.

Цицерон прекрасно разбирался в существующем положении. Толпа приветствовала его, так что можно не сомневаться, что удалось наконец стать человеком, вокруг которого сплотились все общественные силы Рима. Цицерон знал, конечно, как непостоянно народное мнение, но радовался, что хотя бы на время сумел подавить влияние Клодия. Теперь можно было подумать и о собственных делах.

Едва Цицерон покинул Рим, Клодий разграбил и, при соучастии Пизона, спалил его дом. А чтобы землю эту уже никогда не могли вернуть владельцу, Клодий соорудил статую Свободы, освятил ее и начал строить вокруг нее портик. Поблизости, на участке Марка Фульвия Флакка, одного из друзей Гракхов, погибшего в пору сенатской реакции, стоял другой портик, возведенный в свое время победителем кимвров Квинтом Лутацием Катулом; Клодий его разрушил. Портик Клодия был длиннее и просторнее прежнего, и Цицерон уверял, что Клодий, живший неподалеку, построил его специально для своих прогулок. От территории, которую прежде занимал дом Цицерона, портик захватывал не более одной десятой. Остальное приобрел один из подставных людей все того же Клодия. Так что с юридической точки зрения положение оказалось довольно сложным. Основная трудность заключалась в том, что при освящении хотя бы части участка запрещалось использование его частным лицом. Снять сакральность могли только жрецы-понтифики. Эта коллегия ведала всеми вопросами, связанными с религиозными обрядами и установлениями, и решала таковые, руководствуясь тайными заповедями, записанными в их книгах. 29 сентября Цицерон произнес перед понтификами речь, дошедшую до нас под названием «О своем доме». Из нее мы узнаем немало интересных деталей политической тактики Цицерона. Несколько неожиданно оратор начинает оправдываться перед жреческой коллегией в том, что добивался чрезвычайных полномочий для Помпея. Самооправдания его весьма обстоятельны, из чего можно заключить, что многие сенаторы из самых консервативных, то есть как раз из тех, что составляли коллегию понтификов ,враждебно встретили предложение Цицерона касательно Помпея. Так как Цезарь отсутствовал, коллегией руководил Марк Теренций Варрон Лукулл; брат его несколькими годами ранее принужден был уступить Помпею командование в войне против Митридата. Можно себе представить, сколько трудностей предстояло преодолеть Цицерону, ведь пришлось добиваться благосклонности самых разных, подчас враждующих, политических партий!

О доме говорится лишь в последней части речи, да и там Цицерон утверждает, что сохранение статуи, воздвигнутой Клодием, граждане Рима сочтут оскорблением не только ему, но также и сенату, и народу Рима, которые вернули оратору былой почет и былую славу. После этого патетического пассажа оратор обращается, наконец, к собственно правовой проблеме, возникшей в связи с освящением участка. Не будучи членом коллегии понтификов, он тщательно избегает предлагать свое толкование религиозных законов и говорит лишь о самых общих религиозно-правовых нормах, известных каждому гражданину. Так, он указывает, что не все установления были соблюдены, что понтифик Луций Пинарий Натта, совершавший обряды, допускал ошибки, что, помимо всего прочего, он — близкий родственник Клодия и находился в сговоре с трибуном. Понтифики приняли решение, благоприятное для Цицерона. В нем говорилось, что «лицо, освятившее участок, оказалось не уполномоченным на то, как положено, голосованием в комициях или в трибах, поскольку же ни комиции, ни трибы не поручали ему поступать так, как он поступил, не будет нарушением божественных установлений продавать или покупать этот участок и восстанавливать строения, на нем ранее стоявшие». Итак, религиозную сторону дела удалось уладить. Оставалась сторона юридическая, то есть возвращение Цицерону его собственности. 1 октября вопрос был поставлен на обсуждение сената. Взял слово Клодий и говорил в течение трех часов, пытаясь помешать принятию решения. Наконец он замолчал; сенаторы постановили, что дом возвращается во владение Цицерона, портик Клодия должен быть разрушен, а портик Лутация Катула восстановлен. Один из трибунов, Аттилий Серран, наложил было вето, но по предложению консула будущего года сенат принял еще одно постановление, объявлять шее трибуна ответственным за беспорядки, которые может вызвать отмена сенатусконсульта вследствие вето, им наложенного. После ночи размышлений Серран снял вето, и на следующий день дело было кончено. Не теряя времени, консулы поставили работы по выполнению сенатских решений на торги, и разрушение портика Клодия началось тотчас же. Сенат принял также постановление о возмещении ущерба. Цицерону предстояло получить два миллиона сестерциев за Палатинский дом, двести пятьдесят тысяч за виллу в Формиях и пятьсот тысяч сестерциев — за виллу в Ту скуле, разграбленную Габинием, который, кстати говоря, даже перенес колонны с виллы Цицерона на строительство собственной виллы, находившейся поблизости. Возмещение ущерба было явно недостаточным, если вспомнить, что Палатинский дом стоил три с половиной миллиона. В письме к Аттику Цицерон горько жалуется на эту несправедливость и объясняет ее завистью тех, кто, как он выражается, «подрезал ему крылья», и боится, как бы они не выросли вновь. Имеется ли в виду Гортензий или кто-либо другой? Установить вряд ли возможно.