Обо всём этом более детально Смирнов подумает перед сном, сейчас же его мечтой было просто поговорить с Марианной, услышать от неё в свой адрес хотя бы пару фраз. С чем можно к ней обратиться: спросить насчет чая и пирожных? Но не она здесь хозяйка, она сама в гостях. Пожирая её глазами, стремясь запечатлеть в памяти каждую деталь её лица, её фигуры, и словно ища отпечаток её образа у себя в голове, он боялся сделать движение, которое бы привлекло её внимание, а тем более что-то ей сказать. Просмотр был закончен, бойцы принялись шумно обсуждать резню цыган. Смирнов изобразил заинтерсованное лицо и обратился к Штруму:

– Может как-то поосторожнее с массовыми акциями? Если и дальше продолжать в таком духе, у нас будут неприятности! Надеюсь, у тебя есть хороший адвокат!

Штрум ласково, с сожалением посмотрел на Смирнова:

– Нельзя подать в суд на прогресс. Каким бы он ни был грубым, коварным, злым, хитрым и крамольным, прогресс всегда прав. Адвокаты служат пустоте и мелочам. Они видят только незначительные обыденные факты и неспособны уловить великие идеи, они не в состоянии постичь ни столкновения и слияния народов, ни пламенеющий полёт идей над человеком и человечеством. Они – продавцы доводов и мыслей, лавки остроумных идей и чеканных силлогизмов.

– Сейчас ты немного себе противоречишь. Час назад ты говорил, что необходимо легальное крыло – я так понял адвокаты и «крыша».

Штрум сделал жест – будто перезаряжает воображаемое оружие.

– Разве это недостаток? Не надо воспринимать любое моё утверждение как упрёк. Противоречить себе – значит жить, и надо делать это мужественно.

Ничто не могло уберечь Смирнова от душевного недуга. Видя, как у всех вокруг складывается хотя бы какая-то личная жизнь, он чувствовал необходимость и самому что-то предпринять, и это чувство вскоре стало совсем нестерпимым. При виде более менее сексапильных женщин он испытывал сильнейшее желание подойти познакомиться. Но мощный внутренний тормоз неизбежно останавливал его. И желание продолжало смущать его и не давало ему покоя. Оно преследовало его во время работы, в общественном транспорте, в спортзале и дома. Он пребывал в ужасном смятении, особенно в компании фольксштурмовцев, где всё напоминало о Штруме, и, как следствие, о Марианне. Нужно было как-то удовлетворить естественную потребность в женском обществе, ибо, если не дать этому желанию выхода, оно угрожало внести в обуреваемую им душу великое смятение.

В один из дней лейтенант Смирнов отправился с коллегами в баню, находившуюся рядом с работой, в районе станции Метро «Пушкинская», во дворах, с твердым намерением потрахаться отсюда и до следующей пятницы. Как обычно, на «субботник» были приглашены работницы специальной профессии, трудившиеся тут же неподалеку – на Загородном проспекте. Это была их обязаловка – кто уклонялся от субботников, тому не позволялось стоять сниматься на Загородном.

Смирнову досталась энтузиастка отсоса, с которой он уже прежде бывал. До того, как уединиться с ней в специальной комнате, он изрядно поддал, и, как ни старалась обладательница уникальных орально-вагинальных навыков, что называется, поддомкратить, у неё ничего не вышло.

– Устал наверное, – виновато сказала она.

– Это нервное, от длительного воздержания, я просто волнуюсь.

– А по-моему это от слишком частого использования.

Это прозвучало как своеобразный комплимент. Ему хотелось выговориться, рассказать о своей проблеме, высказать сердце, ведь самые лучшие психотерапевты – это случайные попутчики и проститутки, но после такого комплимента о чем тут можно говорить? И ему пришлось над ней сжалиться и отпустить её.

Он не удовлетворил свою потребность естественным образом ни в этот раз, ни в следующий. И не избавился от наваждения. Перед его глазами стоял строгий лик Марианны.

Смирнов завидовал своим коллегам-оперативникам, которые не испытывали таких проблем. Их сознание было погружено во мрак, они находились на низшей ступени познания мира, среди них можно встретить проблески понимания и зарницы некоторых низких истин, в личной беседе они обнаруживают алкогольный юмор, шутки ниже пояса. Целая галерея мещан, спокойно косящих наличность, ничего не знающих, ни о чем не заботящихся, хоть трава не расти, и только всей душой ушедших в любезное и ничтожнейшее занятие: кому пьянки и бабы, кому помидорная рассада по натянутой леске, кому рыбная ловля круглый год. Смирнов продвинулся намного дальше, и это стало его бедой.

Один мудрец сказал: либо человек хочет, но не может; либо он может, но не хочет; либо он не может и не хочет; либо, наконец, он хочет и может. Если он хочет, но не может, он бессилен; если он может, но не хочет, он жесток; если он не может и не хочет, он бессилен и жесток; если же он может и хочет, почему он этого не делает?!

Итак, Смирнов поставил себе диагноз: бессилие. И осознание своего бессилия отравляло всё его существование.

Эту ночь, проведённую на квартире на Фонтанке, Андрей плохо спал. Под утро удалось немного забыться, но в восемь он проснулся под истерически звонивший телефон – побеспокоил Владимир, он уточнил, сколько на счету денег.

– Одиннадцать миллионов, – отчеканил Андрей.

Забрав со стоянки оформленную на жену Вольво, Андрей поехал на работу. По дороге позвонил Блайвасу – узнать, как там насчет займа. Оказалось, что всё в порядке – знакомые ребята из казино смогут занять до семи миллионов. Настроение Андрея значительно улучшилось. Появились дополнительные возможности подстраховки – если в течение недели не удастся закрыть недостачу за счёт перечислений клиентов, то поможет Блайвас.